Прошли, пролетели годы, и Саня — кто б мог подумать! — стал настоящим начальником... в областном департаменте строительства он занимает не самое последнее место, и время от времени, бывая наездами дома, я вижу его по телевизору: то он, сыпля цифрами, даёт интервью, то рассказывает, тщательно подбирая слова, об успехах строительства в области, то информирует об объективных трудностях, и никакой он уже не Саня, а называют его исключительно по имени-отчеству... да и как иначе? — прошли, пролетели годы... Не виделись мы лет двадцать... или даже, пожалуй, все двадцать пять — четверть века не виделись и не встречались и вряд ли уже когда-нибудь увидимся: в родном селе, где мы выросли, у Сани никого не осталось — дом его родителей давно продан, самих родителей уже нет на свете, и приезжать ему в родное село и не к кому, и незачем... а мои пути-дороги уже который год пролегают мимо областного центра — я не бываю в городе N, и разве что случай — непредсказуемый господин случай — сведёт нас где-нибудь когда-нибудь еще раз...
Но я, собственно, не об этом — я о странной прихотливости нашей памяти... вот ведь что удивительно и что каждый раз, когда я об этом думаю, меня неизменно озадачивает: то, что когда-то волновало, что изматывало душу, создавало самые разные проблемы и вообще казалось судьбоносным, с годами странным образом блекнет, скукоживается, а то и вообще стирается в памяти — исчезает, выветривается из памяти напрочь, так что уже не помнишь ни имён, ни лиц, ни коллизий, ни переживаний, словно ничего этого не было, а какое-нибудь пустое, ничего не значащее слово, или цвет неба, или чей-то мимолетный взгляд, или запах сирени, или стук дождя на рассвете, или какой-то другой ничем не примечательный и потому такой же малосущественный вздор вдруг всплывёт в памяти невесть из каких глубин, встанет — спустя годы — перед мысленным взором настолько отчетливо и ясно, будто случилось это только что — вот-вот... и ведь что интересно: никогда не знаешь, что именно вспомнится через годы, что останется в памяти годы спустя, и получается... что? — получается, что, проживая жизнь, никогда не знаешь наверняка, что в этой жизни по прошествии лет окажется по-настоящему важным... и я, когда думаю об этом, каждый раз — снова и снова — думаю одно и то же: нам не дано предугадать...
А ведь и правда: не дано... Этой зимой я снова был дома — и снова так получилось, что в «ящике» — по телевизору — я снова увидел Саню: он опять о чём-то говорил, тщательно подбирая слова, а я, слушая, но не слыша, опять — в который раз! — думал о странной прихотливости нашей памяти... то есть, памяти моей — моей собственной; вспоминает ли обо мне Саня, и если он вспоминает, то что именно, мне неведомо, — откуда мне это знать...
Впервые мы трахнулись осенью, когда я учился в девятом классе, а он — в десятом, и сразу сделали это «по полной программе»: по соседству с моим домом была свадьба — весёлая, многолюдная, нас на той свадьбе не было и быть не могло, но каким-то образом нам со свадебного стола перепала бутылка вина, которую мы с Саней тут же, петушась друг перед другом, выпили, а выпив, вмиг опьянели — «окосели» — и Саня вдруг как-то легко, дурашливо полез ко мне, показывая, что будет делать ночью жених с невестой, и я почему-то не стал его отталкивать... более того, я не стал вырываться из рук его даже тогда, когда ладонь его плавно заскользила у меня между ног, — брюки у нас у обоих топорщились — стояли колом, и уже через минуту, или даже меньше, мы жадно сосались в губы, чувствуя стремительно нарастающее желание... всё это произошло спонтанно, и дальше всё было так же спонтанно: возбуждённые, мы какое-то время молча, с сопением лапали друг друга, жадно тискали, через брюки гладили один у другого задницы, ощущая ладонями возбуждающе упругую мякоть сжимающихся половинок,
