мне открытым текстом: «Я тебя выебу!» или «Ты у меня отсосёшь!» — и слова эти, однозначные в своей изначальной сути, звучат весомо, зримо и грубо... он говорит: «Я тебя выебу!», говорит: «Ты у меня отсосёшь!» — и такая буквальность, такое откровенное, ничем не прикрытое желание каждый раз меня неизменно ещё больше подстёгивает, — да, когда Саня, созревший для очередного раза, в очередной раз меня уламывает, это понятно... а зачем мы всё это говорим друг другу сейчас, когда дверь уже закрыта и мы вдвоем?... Может быть, — думаю я теперь, по прошествии лет вспоминая наши не такие уж и необычные отношения, — мы, с упоением юности трахающие друг друга, таким вербальным образом подсознательно защищались на пороге грядущей жизни от возможности собственной гомосексуальности? И тогда эта подчеркнутая — постоянно подчеркиваемая — грубость должна была со всей очевидной неоспоримостью свидетельствовать, что мы, с упоением трахая друг друга, всё равно остаёмся мужчинами... «со всей очевидной неоспоримостью» — какая, блин, это глупость! Какая чушь! Как будто воины Спарты или воины Древней Греции были не мужчины... но кто тогда знал обо всём этом? И потом... мало ведь кто может в шестнадцать-семнадцать лет осознанно, «со всей очевидной неоспоримостью», сказать — и сказать даже не окружающим, а хотя бы себе самому — что он... кто? Изгой? Извращенец? Преступник? В эпоху поздней Империи для называния отношений, подобных нашим, в обиходе и было-то всего два-три слова — не больше, и звучали они, слова эти, не самым лучшим образом... В десятом классе, листая в школьной библиотеке энциклопедический словарь — готовя какое-то сообщение к уроку истории, я совершенно случайно наткнулся на слово «мужеложство» — и до сих пор помню, как беззвучно, одними губами, я шептал это новое для меня слово, словно пробуя его на вкус, и странно было при этом видеть, что в такой толстой и солидной книге — в энциклопедии, доступной для всех! — есть слово, обозначающее то, чем тайно занимаемся мы... во время очередного траха я поделился своим знанием с Саней: «Знаешь, как называется то, что мы делаем?» «Как?» — отозвался он, смазывая вазелином головку своего вздыбленного члена. «Мужеложство», — просветил я Саню. Он, уже оттраханный мною, закончив подготовку — вытирая с пальца вазелин, посмотрел на меня, предвкушающее улыбаясь: «Это называется: поднимай ноги, и я вгоню свою шишку тебе по самые помидоры... вот как это называется!» — никакого впечатления слово «мужеложство» на него не произвело... Теперь, по прошествии лет, я думаю: нужно прожить какой-то кусок жизни, чтобы суметь разобраться и в самом себе, и в окружающем нас мире... а что знали о себе и о мире в шестнадцать-семнадцать лет мы, жившие в стране, где «секса не было»?
Саня, глядя на меня, машинально сжимает, мнёт, через шорты свой колом вздыбленный член — и у меня от нетерпения, от предвкушения наслаждения между ног всё полыхает...
— Ну, так что... отсосать — хочешь? — шепчет Саня, в полумраке коридора делая шаг ко мне; сейчас... сейчас он бросится — повалит меня, опрокинет на диван, навалится сверху, с силой вдавливаясь своим напряженно твёрдым членом в член мой, и член мой от предвкушения этого сладко ноет... и даже не ноет — гудит!
— Это ты у меня... ты сейчас будешь сосать... понял? — я отступаю, пятясь назад.
— А в жопу — дашь? — шепчет Саня, и голос его, глуховатый от возбуждения, жарко вибрирует.
— А ты что — в жопу любишь?
— А ты что — не любишь? — Саня делает ещё один шаг, сокращающий между нами и без того малое расстояние, и...
Он не успевает ничего сделать: ни броситься на меня, ни повалить меня на диван, ни, ломая моё сопротивление, навалиться на меня сверху, — совершенно неожиданно и потому оглушительно громко, ввергая нас обоих в невольное
