под влиянием винных паров я, всё-таки, затаскивал какую-либо из них к себе в постель, я испытывал горькое разочарование по утрам! Просыпаясь по привычке раньше, чем моя очередная пассия, я смотрел почти с отвращением на ни в чём не повинную женщину, сравнивая её формы и цвет кожи с «моей возлюбленной» из бредовых снов! Я подобно тому парню — черт, не помню имени — влюбившемуся в статую, молил Небо воплощении её в действительность, об оживлении её, перемещении в реальность! Я хотел увидеть её в плоти! Я мечтал о ней, какой-то детской мечтой, с той лишь разницей, что ребенок свято верит в её реализацию, а мне лишь оставалось смеяться над собой горьким смехом после пробуждения...
Признаюсь вам с некоторым стыдом, что я стал опускаться, вернее, мне казалось, что я опустился. Не имея возможности «оторваться» в сексе и не испытывая особого желания общаться с женщинами по уже сказанной ранее причине, я стал пить уже открыто и много! Причем, в отличие от собутыльников своих, совершенно не пьянел, вливая в себя спиртное огромными количествами. То есть, конечно, организм реагировал на возлияния! Я, как и все, терял ориентацию в движениях, качался, блевал, болел похмельем и все такое. Но мозг мой не желал туманиться! Сознание мое оставалось ясным всегда. И если бы не это обстоятельство, меня бы давно выгнали с работы, где уже довольно косо поглядывали на вечно похмельного главного механика. Но, какой бы вопрос или задание не ставило передо мной руководство, с запахом перегара или нет, с похмелья или, не похмелившись, я выполнял указания в установленный срок и, без лишней скромности добавлю, выполнял блестяще! Вот и терпели меня, спасибо им, делая лишь замечания по поводу внешнего вида, так сказать...
***
«Лысый» замолчал на время, задумчиво уставившись в одну точку. Затем, встрепенувшись, протянул стакан виночерпию.
— Налей-ка, Кузьмич! Хватану ещё один, авось язык развяжется, а то, чувствую я, аудитория моя приуныла. Им «клубнички» хочется, как в байках у «Шныря», а я тут сопли распустил, «за жизнь» им вталкиваю. Но ничего! Будет вам и клубничка! С малинкой! Ибо нет в этой жизни большего счастья, чем «раскованный секс», что по праву называют любовью! Пусть и добавлением: «плотская», но я думаю, что без неё, этой самой плотской любви, понятия Любовь и не существует вовсе!
— Пей, мил-человек, пей и рассказывай дале, — проговорил растроганный Кузьмич, — я, родной ты мой, в твоей истории, ей-ей, себя подчас вижу!
— Да ты не думай о нас, «Профессор», просто рассказывай, — подал голос сверху «Тюха», — я, например, словно в театре нахожусь и все, что ты рассказываешь, у меня перед глазами стоит!
— Книжку тебе написать надо! — рубанул воздух огромной ладонью «Абрек» с серьёзной физиономией, — если денег надо для типографии, мы всей артелью спонсором твоим станем! Верно, говорю, братва?! — он обвел глазами бригаду.
Со всех сторон раздались возгласы:
— Не сомневайся!
— Конечно!
— А наши имена там будут?
— Спасибо, друзья, — отозвался растроганно «Профессор», — но свою историю я не посмею никому рассказать. То есть, кроме вас конечно. Кузьмич ведь правильно сказал! Я и вам бы никогда в жизни не стал бы рассказывать, если бы не уверенность, что больше с вами не встречусь! Мне почему-то стыдно делиться этим со знакомыми. А может у меня знакомые такие, не знаю. Ну, будем!
Он поднял стакан и прикоснулся к стаканам «Карася», Кузьмича и «Абрека».
«Карась», молчавший до сих пор, поднял глаза на профессора.
— Давай, милый! Не тяни! Хочу услышать про рыжую!
Они выпили и «Профессор», снова улыбнувшись печальной улыбкой, продолжил:
— Да. В тот вечер я возвращался домой под утро...
***
— В тот вечер я возвращался домой под утро, когда загремели по рельсам первые трамваи-технички. Выписывая ногами
