привыкла Лина видеть директора. Она не смогла сдержаться, и рассмеялась. Семён Павлович обернулся на её смех, в его глазах засверкали бесовские огни. Он выхватил из рук Ларисы графин, и ударил им Лину по голове. Она, не спеша, как в замедленной съёмке, опустилась, распластала своё молодое, здоровое тело на полу, вызывающе раздвинув ноги и, разбросав, как для объятия, руки, и даже весёлая, призывная улыбка не сошла с её губ до тех пор, пока Лариса не сомкнула её уста, и не закрыла глаза. Семён Павлович кинулся на неё, поднял платье, но Лариса остановила его:
— Она мёртвая!
— Отнеси её в холодильник, ночью что-нибудь придумаем, — сказал он.
Лина пришла в себя от леденящего душу холода. Она лежала на бетонном полу, в тёмном, холодном склепе. Долго не могла понять, где она, что с ней случилось, а когда вспомнила, что с ней произошло, то сразу поняла, где находится... Да, она, по настоянию Клавы, пошла к директору, извиняться, а он ударил её графином по голове. Решив, что она мертва, спрятал в холодильнике... Лина встала, нащупала выключатель, включила свет. Здесь она была, как у себя дома. Надела тёплую куртку, выключила морозилку. Из одежды больше ничего не было. Она сорвала с полок занавески, собрала пустые мешки, укутала окоченевшие ноги. Свернулась в калачик, и улеглась на мешки с крупой... Вот она, крупа, хочешь — гречка, хочешь — манка. А чего хочу я? Ещё и двадцати нет, а я уже сыта всем по горло, и манкой, и гречкой... Замок на холодильнике надёжный, его и снаружи открыть трудно, а изнутри вообще невозможно. Сколько же сейчас времени? Хотя бы окошко какое было... На завтрак продукты уже выдала, значит, прийти могут часов в восемь-девять, когда начнут готовить обед... Нет, до девяти мне не дотянуть, кровь застынет...
Лина подошла к железной двери, постучала в неё, несколько раз крикнула. Что толку? Холодильник размещается в торце здания, случайно сюда никто не забредёт, да и ночь сейчас... Лина глубже зарылась в мешки с крупой... Опять эта крупа! Неужели в этом и заключается извечный гамлетовский выбор: гречка или манка? Нет, наверно в сомнении быть или не быть заложен иной смысл. Это мы настолько приземлились, что не засоряем свои мозги высокими материями, поэтому быть или не быть для нас сводится только к тому, подать на гарнир к гуляшу гречку или рис... А что если — манку? Нет, манка к гуляшу не подходит, шеф-повар говорил... Вот, и мне бы к своему гуляшу рис подать, так нет, я манку захотела... Да манка ли это? Ну, да, манка, в том смысле, что не идёт к гуляшу... А лучше она или хуже риса, это ещё вопрос. Клавка озорная, изобретательная фантазёрка, чего только не выдумает... Все точки, от головы до пят, перещупает, и жаром их наполнит. С ней хорошо, интересно, приятно... А Лариса? Вот она, действительно, как манка, это точно. Растекается по тарелке, не соберёшь ни вилкой, ни ложкой. Её только с молоком да сахаром есть, иначе — трава травой. Без Клавки Лариска — ничто, нулём была бы.
Лина никак не могла согреться, оставила свои мысли, и принялась делать гимнастику. Но теплее от этого не становилось. Тогда она начала перетаскивать из одного угла в другой мешки с крупой. Перетащив мешков тридцать, согрелась, но ноги и руки продолжали коченеть. Теплоизоляция в холодильнике была добротная, снаружи сюда тепло не проникало, ведь здесь и мясо хранилось в камерах...
«Сколько же мне здесь ещё сидеть? Господи, помоги мне! Не знаю, дойдёт ли до тебя моя молитва через эти толстые бетонные стены, услышишь ли ты её, а, услышав, сможешь ли помочь моей грешной душе, захочешь ли? Я знаю, что прогневала тебя, но на то ты и Бог, чтобы прощать нам грехи. После того, как ты не дал мне умереть в ту брачную ночь, потом от удара графином по голове, с твоей стороны было бы несправедливо позволить мне здесь заживо замёрзнуть. Ты только услышь меня, прости, а я впредь ... буду послушной рабой твоей, и постараюсь
