деликатным. Будучи трезвым, что с ним случалось крайне редко, он вёл себя нормально, а в пьяном виде приставал к Лине, хлопал по заднице, гладил по спине, мял груди, и больно их щипал. Лина запиралась в своей комнате, но всё равно приходилось выходить, в туалет ли, на кухню, и тут он её настигал и облапывал. Мачеха была не ревнива, на баловство своего сожителя смотрела сквозь пальцы, и самым суровым её наказанием был окрик:
— Отстань от девки!
Если и после этого он не отставал, она добавляла:
— Что, опять в тюрьму захотел? Она же ещё целка.
По совету знакомых Лина обратилась в милицию, с просьбой выселить мачеху и отчима из квартиры, но оказалось, что по нашим законам сделать этого нельзя. Мачеха успела в своё время зарегистрировать брак с отцом и прописаться, а её сожитель, в свою очередь, зарегистрировался с мачехой, и тоже прописался. Юридически квартира им не принадлежит, продать они её не имеют права, а жить могут столько, сколько захотят. Вот, если бы отчим её изнасиловал, тогда другое дело, а сейчас они её кормят, платят за квартиру, не притесняют, не выгоняют. Так что её требования необоснованны. Что до отчима... Да, такие случаи происходят довольно часто, но привлечь к ответственности за приставания к приёмной дочери трудно, а доказать это практически невозможно, и даже изнасиловать он должен при свидетелях... Выход подсказала мачеха:
— А ты замуж выйди! Когда муж будет рядом, мой кобель перестанет к тебе приставать.
Лина и подумать не успела, как мачеха организовала сватов. Парень Лине понравился, выбирать было не из кого, ей хотелось поскорее избавиться от липких лап отчима, и она согласилась. Мачеха и свадьбу устроила, видимо, ей, всё-таки, не нравилось поведение сожителя, а может, боялась, что это может плохо кончиться. Впрочем, свадьбы, в полном смысле этого слова, не было: ни фаты, ни свадебного платья, ни костюма, ни колец. Просто, молодых повезли в загс, и дома устроили вечер, на который пригласили нескольких друзей отчима и мачехи. Своих знакомых Лина пригласить постеснялась, решив, что эта компания не для них.
Пить начали в четыре часа, а в пять все уже были пьяные, горланили блатные песни, заставляли пить молодых, и поминутно кричали:
— Горько!
Олег целоваться не умел, был груб, явно работая на публику, звучно обчмокивал её губы. Лине были противны его поцелуи, противна и эта свадьба, и это сборище пьяных мужиков. Стараясь притупить отвращение ко всему происходящему, она пила наравне со всеми, не пропустила ни одной рюмки, и к вечеру была пьяна, вместе со своим новоиспечённым мужем. Тем не менее, когда пьяная компания в вульгарной форме потребовала, чтобы жених вёл невесту в спальню, Лине было стыдно, она сопротивлялась, кричала, вырывалась. Олегу не очень хотелось ставить молодую жену в неловкое положение, они и поцеловались-то первый раз в загсе, но обезумевшие от водки и молодого женского тела мужики напирали:
— Будь мужиком, — кричал один.
— В первый день бабе поддашься, всю жизнь будешь у неё под каблуком! — вопил второй.
— Да она, может, и не целка вовсе, — подзадоривал третий.
— Точно, опозориться боится, вот и сопротивляется!
Лина была, как в тумане. В эту минуту она даже не вспомнила о Боге, чтобы попросить у него защиты. Силы покинули её, единственным желанием было как можно скорее покончить с этой мукой. Она уже никого не слушала, ничего не слышала, ничего не понимала, автоматически наливала в рюмку водку и выпивала, наливала и выпивала, наливала и выпивала, и когда Олег понёс её обмякшее тело в спальню, она ничего не сознавала. Изредка, смутно-смутно, до неё доносился пьяный гогот стоящих у открытых дверей мужиков, крики «ломай, ломай», потом острая боль пронзила тело, и она окончательно потеряла сознание...
Но и наутро, придя в себя, она увидела те же пьяные лица, услышала тот же
