Брайан лежал на кровати в полудрёме. Одеяло же не было похоже на одеяло, это была просто сероватая скомканная ткань. На столе догорала свеча. За окном чернела ночь, и северный ветер обдавал своим дыханием даже самые узкие щели. Я пристегнула Брайана наручниками к кровати. Он открыл глаза и поёжился.
— Спокойно, — сказала я.
Я разлила по пыльным бокалам тёмно-красное вино. Я легла на Брайана и стала целовать его густо накрашенные глаза, побледневшие, но всё равно тёплые губы и шею.
— Мне так страшно жить, — простонал он, прижавшись ко мне, будто ища защиту.
— Мальчик мой, а кому сейчас легко, — спросила я, положив ему руку на лоб.
— Зачем ты приковала меня наручниками?
— Чтобы ты не убежал отсюда. Вот скажи, что ты забыл вчера в чулане? А то я смотрю, ты как-то необузданно рыскал там.
— Там верёвки! А ещё мыло. Я хотел повеситься, чтобы больше не мучаться.
— Ага, а ещё там есть ножик. Тоже неплохой вариант, можно себе вены перерезать.
Он замолчал, сражённый наповал моим ответом. А я продолжала:
— Да и вообще успокойся, выпей со мной вина и живи нормальной жизнью, — и я поднесла к нему бокал.
Он отпил.
— Я не успокоюсь, пока ты не выпьешь до дна, — на полном серьёзе отозвалась я.
Он выпил. Он не мог поспорить со мной. Я, осушив свой бокал, вцепилась руками в его волосы и стала страстно целовать. Спустившись ниже, я стала ласкать его член, приговаривая:
— Милый, расслабься, всё в порядке.
Сначала гладила руками, потом перешла к оральным ласкам. Полизывая его, я сказала:
— Будь спокойным, всё у нас хорошо и тебя ждёт удовольствие, я могу дать его тебе, любимый, разве тебе мало этого, Бри?
Я целовала его член, обхватывала губами, холила его, как хотела. И тут Брайан кончил бурной струёй на старую потрёпанную желтоватую простынь. Сперма была с примесями крови и гноя, и бедному Бри было очень больно. Он заплакал. Чёрная тушь потекла по его щекам, оставляя тёмные круги под глазами. Я целовала его лицо и пыталась стереть всё это безобразие.
— Не надо плакать, мой хороший.
Потом я посмотрела в занавешенное шелковыми старыми шторами окно и сказала:
— А когда мне придёт время умереть от тяжёлой депрессии, моё бренное полуистлевшее тело, обдуваемое всеми ветрами, как намагниченное унесётся далеко-далеко, к вечно влажной траве и ядовито-жёлтым цветкам, чёрной земле со следами чужих неизвестных людей и мыслям о тебе.
