каждую его черточку, выражение, каждый завиток твоих непослушных волос. Ты снова ускользала от меня. Я любила в тебе свободу, но в ту минуту я ненавидела ее.
И все же я люблю и ценю тебя именно такой, пускай свободной даже от меня. Для меня важнее не обладание тобой, а вся ты, от кончиков твоих стриженых «под мальчика» волос, до пальчиков ног в мужских ботинках. И еще важнее — содержание, нежели форма. Но ведь ты могла в ту ночь быть со мной, не так ли, милая? Именно в ту ночь, одну-единственную ночь.
***
А та девочка в электричке, похожая на тебя в подростковом возрасте — помнишь, меня заинтриговало мистическое совпадение: она, певшая под аккомпанемент гармони отца, вдруг остановилась около меня, замолкла и долго смотрела своими темными серьезными глазами. Это был твой взгляд — и мне ли не узнать его даже в миллионной толпе? Мне ли не узнать черные глаза моей любимой? Эта девочка была словно ты из прошлого — и что хотел сказать ее молчаливый маленький рот, ее прямой взгляд на смуглом лице, что за мысли скрывал ее гордый упрямый лоб? Это была загадка, такая же иррациональная, такая же прозрачная и скрытная одновременно, как и ты, моя любимая.
***
Как-то ты подарила мне статуэтку-подсвечник — коленопреклоненную темнокожую рабыню. Ты так боялась, что она вдруг потеряется или разобьется, что я сама стала воспринимать ее как символ нашей связи. Однажды при переезде один из пакетов выпал из багажника. И из всего содержимого пострадала только рабыня: одно из двух блюд, которые она держала, откололось. (Зачем я потом сказала тебе об этом!) В ту минуту мне показалось, что оборвалась невидимая нить, соединявшая нас (если так!). Блюдо я приклеила, но нить... быть может, она была слишком тонка?
***
И вот последняя картинка, которую ты увидишь моими глазами. В тот раз я зашла к тебе на работу. Ты сразу же увидела меня, и я поняла, что ты ждала, ждала меня. Потом ты подошла ко мне. Представь себе, мне запомнилось не лицо твое, не слова, которые ты говорила, мне запомнилось ощущение, что ты летела, когда шла. Будто не ноги направляли тебя ко мне, а одна только сила мысли. Словно тебя коснулся легкий бриз, пробежавшись по твоей форменной рубашке цвета безоблачного неба. Как я любила тебя в эту минуту! И как ненавидела невозмутимое спокойствие твоей рубашки. Поскольку то было спокойствие не счастья, но спокойствие не разбуженных в тебе чувств. Утес, о который разбиваются волны. Тебя позвали фотографироваться сотрудники. Ты стояла в центре, и от тебя в эту минуту словно исходила харизма. Ты, органично смотревшаяся в кругу своих, была так далека от меня, как никогда.
В эту минуту я ясно увидела, что твоя жизнь совершенно противоположна и чужда моей. Я увидела, что, как ни фатальна была наша первая встреча, но все же эти отношения изначально обречены. Потому что ты в другом для меня мире. Мой — другой, неуютный для тебя. Ненадежный, нестабильный, неспокойный, и счастье в нем длится ровно до первого крутого виража, хаотично сметающего прежний образ жизни. Ты тогда чувствовала то же? Это была моя вина в твоих глазах. Но не будь так, не было бы меня, потому что именно в этом вся я. Тогда кого ты во мне любила? Наверно, все-таки не меня, милая моя, любимая девочка.
***
Одна за другой разбивались иллюзии. Я в твоих глазах становилась чем-то отрицательным и неправильным. Ты же постепенно отдалялась от меня. Ты скажешь, я сама все разрушила. Нет, я просто ускорила неизбежное, — этого ты мне не простила, любимая моя. Потом я читала твои последние послания — горечь ли это обиды? Или желание расставить точки над «i»? Ранила ли я свою вольнолюбивую девочку? Или развязала ей крылья? Спустя неделю я послала тебе последнюю свою смс-ку.
«Извините, я вас не знаю» — неужели твоя рука написала этот жестокий ответ? Или он справедливый? Или это была не твоя рука?
Так легко было это проверить, просто
