потому что я вдруг озяб, будто меня сунули в холодильник.
— А... а сейчас она тоже...
— Что «тоже»? Сейчас она поставила свои волосы. Проиграет — Лесли побреет ее налысо....
— Налысо?! — Я похолодел еще больше, — но тут раздались вопли. Китти закрыла руками лицо, и один из парней подскочил к ней.
— Нннееее! Нннееее! — пищала и мяукала она, — я отыграюсь! Давайте еще! Ну даваааайте!..
— Что ставишь, женщина? Волос у тебя, считай, что уже нет...
— Есть! Есть! — крикнул кто-то. — Только не на голове!
Все заржали.
— ... Точно! А что скажешь, женщина? Твоя шевелюра на пизде против... твоей шевелюры на голове. Выиграешь — будешь волосатой с двух сторон. Проиграешь — побреем и там и там. Прямо здесь. Прямо сейчас. А?
Чувак косил под индейца. Китти смотрела на него сквозь растопыренные пальцы, нервно фыркнула — и кивнула:
— Играем.
Снова карты вернулись в руки, снова собрались в веера... Я сжался, как и она, думая, что она проиграет. Конечно, она проиграет. Однозначно проиграет. Продует. И что тогда?
... Конечно, она проиграла. Продула. К ней тут же подбежали, потянули с нее топик, шорты, оголили ее до пизды, а она визжала и царапалась, как настоящая кошка. Потом Лесли подошел к ней с ножом, и Китти затихла. Смочив ей голову мыльной водой, он стал скоблить ее, моментально пробрив огромную залысину. Мокрые кудряшки падали прямо в пыль. В это же время ей раскорячили ноги, бесцеремонно намылили пизду, выпяченную вверх, и заелозили по ней бритвенным станком. Вспышки костра освещали складочки голого бутона, мыльные полосы и комья сбритой шерсти.
Китти скоблили сразу с двух сторон, и она тихонько ныла, голая, лысеющая, раскоряченная в пыли. Голова ее круглела на глазах, и очень скоро Китти стала монахом с жуткими космами по бокам, а потом смешным пупсом, неузнаваемым, невозможным, нелепым... и чертовски сексуальным.
Лысина была жуткой, странной, даже уродливой, — и несмотря на это... нет, не «несмотря», а «именно поэтому» — именно поэтому я хотел Китти, как никогда.
Я готов был сбросить джинсы, растолкать парней и въебаться в голого зверя, лысого и беспомощного, выбритого в пыли, у ночного костра... Жалость, злость и дикое желание смешались во мне в ядреный коктейль, и я едва контролировал себя.
Ее быстро выскоблили и там и тут, но не отпускали: Китти возбудилась, и народ кидал шуточки, расписывая на все лады прелести ее выпяченной пизды. Парень, который брил ее между ног, снова намылил ей хозяйство — и вдруг начал зверски дрочить его, да не так, как обычно это делают, а агрессивно, прихлопывая сверху и по бокам, будто взбивал сливки.
Китти взвыла и дернулась, но ее придержали. Она билась в руках, как пойманный зверь, — а бешеный миксер между ее ног все ускорялся, превращаясь в вибрирующее пятно. Из Китти рвались надсадные стоны, и босые ножки ее, облепленные глиной и травинками, брыкали воздух, разбрасывая комочки глины. Скоро ее выгнуло в конвульсии — и оттуда, где в нее ввинчивался миксер, хлюпающий ее соками, вдруг брызнул фонтан. Он был высокий, выше голов, и такой мощный, что обмочил сразу всех присутствующих, — даже на меня упала капля или две, а костер окатила целая гирлянда шипящих брызг.
Фонтан совпал с душераздирающим воплем Китти, в котором я ни за что не узнал бы ее голоса. Народ восторженно завизжал, заулюлюкал, захлопал и засвистел — как нам, когда мы еблись на виду у всех, только еще сильнее. Бешеный миксер замер, и парень отполз от нашлепанной пизды Китти, из которой, как из гейзера, рвались новые и новые фонтаны. Они были слабее первого и не долетали до костра. Вскоре Китти тряслась по инерции судорожными толчками, приподнимавшими ее бедра над землей, затем обмякла и вытянулась в пыли.
Грянула новая волпа хлопков и воя, и какой-то парень подошел к Китти с банкой краски и намалевал ей на лысине кошачьи ушки — впридачу к носу и усикам. Получилось отчаянно смешно,
