Она вошла в кабинет и нечаянно задела стопку бумаг на краю стола у входа. Нагнулась, чтобы собрать листы, повернувшись спиной к столу Михайлова. Он с удовольствием и беззастенчиво рассматривал оголившуюся загорелую спину и верхний край колготок с черными трусиками под ними, выглядывавший из-под черных брюк. Его всегда забавляла эта манера секретарши носить колготки под брюками. Зато, когда доходило до секса, ему начинало казаться, что она нарочно так одевается для этого случая. Наверно, так оно и было. Потому, что это всегда были не просто какие-нибудь, а красивые дорогие колготки. И она очень часто, уже сняв обувь и брюки, вдруг находила предлог, чтобы опять надеть короткие сапожки на шпильке и остаться в футболке или свитере и своих шикарных колготках, заманивая его их блеском и изящностью каблучков. Михайлов чувствовал, что она пытается управлять им. При этом он сам считал, что надо поощрять это стремление в красивой любовнице. Главное, сохранять контроль над ситуацией. Периодически повышал зарплату, непременно прямо во время секса в кабинете. Мелкие подарки, путевка в Турцию (без шефа).
— Полина, ты обедала? Нет? Поехали к «Иванычу». А потом, пока нет пробок, съездим, посмотришь на мой строящийся коттедж, ты же давно хотела.
Коттедж был примером классической незавершенки. Коробка полностью готова. Входные двери и стеклопакеты вставлены. А вот полы, потолки, межкомнатные двери и стены отделывать даже не начинали. Рабочих не было видно. Михайлов не очень-то спешил с этим строением и, как выяснилось, отпустил всех на неделю. Однако, увидев на полу толстый и широкий поролоновый матрац с постелью, Полина поняла, что домой ей сегодня вернуться не светит.
— Это я тут в субботу ночевал, — сказал Михайлов, как бы извиняясь.
Ночь была классная... Михайлов открыл глаза, когда Полина, уже одетая, сидела на краю постели с тюбиком помады в руке.
— Блин, как я люблю смотреть, как ты это делаешь! Ну, сними брюки!
Она с готовностью расстегнула молнию, но вдруг остановилась, положив руки на бедра.
— Ну, давай же, медленно и осторожно, чтобы не порвать, — сладострастно пропел Михайлов. — А теперь сапожки. Надень их.
— Любишь мои сапожки?
— Очень! Давай, пройдись в них к окну.
— Только с условием, — она сделала паузу, — ты поцелуешь мои ножки, когда я их надену.
— Я думал, опять оклад повысить. Легко, поцелую с удовольствием.
Она была хорошим секретарем, грамотно писала, умела разговаривать с людьми, все понимала с полуслова. Но таких немало. До этого Михайлов часто менял секретарей, а вот Полина привязала его к себе прочно и надолго, сразу, завершив первый же рабочий день замечательным минетом. Причем начальник кадров, как водится, навел справки на прежних местах ее работы. Она имела репутацию девушки сдержанной и строгой, хотя и раскованной в манерах и одежде. «Чтобы радовала глаз», — подумал Михайлов. А она сразу раскусила в нем самца, жадного и энергичного. На этот раз она опять удивила его, проявив некоторые диктаторские наклонности, непривычные для Михайлова в женщине. Выполняя обещание поцеловать сапожки, он вдруг столкнулся с непримиримым до истерики (ты не держишь слово) желанием засунуть ему в рот каблучок и заставить облизать пятку. Потом, играя, она крепко поцеловала его в ягодицу. Когда же он предположил, что она совсем рехнулась, Полина стала упрашивать дать ей почувствовать, как ему больно, и поставить ей засос на задницу. Михайлов послал ее на фиг и ушел в сортир, точнее в будущий сортир, в котором из аксессуаров был только временный унитаз для строителей. Он уселся поудобнее, и тут в дверном проеме нарисовалась Полина. Она ловко взгромоздилась к нему на колени, приблизила лицо к лицу и стала целовать в губы.
— Ну, прости, прости, — она сползла на пол, целуя его живот и ноги,
