На вощеном полу казармы возле коптерки выстроилась очередь новобранцев. Шла раздача мундиров. Коптёрщиком был кичливый таджик с чёрной щёткой усов под узким, горбатым шнобелем.
«Сейчас объегорит. — подумал Иван, когда подошла его очередь. — Выдаст какие-нибудь обноски после дембеля. Ходи потом два года, как обдристанный».
Он заискивающе и кисло улыбнулся коптёрщику. Тот, осклабясь, поскрёб под носом, потом по сусекам и выдал, аккуратно сложенную в стопку, форму, — на удивление новую, сохранившую кантики фабричной глажки. Сгладило несчастье еще и то, что мундир хорошо сидел на Иване. Он сел на прикроватный стульчик и стал приторачивать погоны.
Вечером того же дня «щеглам» роздали письма. Иван получил целую стопку. Мама, папа и все родственники искренне соболезновали ему и выражали надежду, что он, выполнив долг, вернется.
Одно письмо вызвало оторопь. Это была открытка от недавно умершей бабушки. Округлые, убористые буковки поздравляли его с началом службы в рядах Вооруженных Сил ККР.
С ёкающим сердцем Иван еще раз перечитал письмо: «... будь честным, храбрым, слушайся командиров...» Да, такой же почерк был у нее и при жизни. «А вдруг это?! — сердце Ивана бухнуло. — Письмо с того света?... Нет...» — Ваня не верил в загробные сказки. Но у кого тогда рука повернулась так его надурить? бывший друг Гоша?... «Рота, стройся! Становись, кому сказал!» — истошно завопил, идя по проходу, старший сержант. Иван затесался во вторую шеренгу. Деды приняли его молча. Остальных новичков раздражённо выпнули в первую. Иван уже свыкся с мыслью, что русые кудри и обаятельная аура обрекут его быть любимцем роты. И пока шла читка фамилий, он успел освоиться во втором ряду и стал крутить головой по сторонам.
Позади роты, в тёмном пространстве кроватного отсека готовились к отправке домой четыре дембеля. Трое подшивали новые шинели, а четвёртый с занесенной иголкой застыл над погоном и толи заснул, толи силился что-то забыть или вспомнить. Все они были странно худы и одеты ни ленон весь как — в сальные полинявшие гимнастерки. Ближний к застывшему то и дело толкал его в бок, подначивая продолжить шитье, но тот все более обмякал и горбатился, пока из слабых рук не выпала шинель. Солдат завалился на кровать и, скорчившись, сдержанно застонал в подушку. Его друг, со смущенной оглядкой на роту, преданно наклонился к нему и что-то зашептал ему на ухо, видимо, успокаивая. Рыдания усилились. Дрожало и билось все тело. Дойдя до крайних содроганий, оно напружинилось, опало, из-под подушки вышло скуление, и всхлипы затихли. Ваня с недоумением отвернулся: и это дембель?
В конце коридора, облокотившись о тумбу дежурного, стоял, завёрнутый в длинную дымчатую шинель с полковничьими погонами, старик. В складках его сухого лица сидели хитрые (то притворно-сонливые, то прицельно снующие по солдатам) глаза. Когда сержант закончил проверку и с ладонью у виска подошёл к нему, старик снял фуражку, огладил седые редкие волосы:
— Все?
— Так точно, товарищ полковник.
— Отправляй.
«Рота! — заорал сержант. — Нале-е-е-во! Бегом марш! Стройся у казармы в колонну по четыре».
Они выбежали из казармы. Вокруг, куда не кинь глаз, простиралась степь. Над ней нависало низкое свинцовое небо. Невдалеке уныло зияли чёрными окнами три серых нескладных строения: столовая, пищеблок и штаб. Ветер катал по плацу перекати-поле.
Сгрудившись в колонну по четыре, рота в ногу пошла в столовую. Оставив мотать перекати-поле, ветер налетел на колонну.
Ивана пронизали холод и чувство оторванности от дома, от всего холеного, сытого; и нахлынула тоска по утраченному уюту; и пришла обреченность: вот так, два года, изо дня в день, они будут маршировать под дождем и снегом в столовку, потом в цех, потом в казарму... А когда в лицо назойливо полетела снежная пороша, чувства эти стали настолько
