месяцев, меня просто уволили. За квартиру меня платить никто не заставлял, но каких-либо средств в существованию я был лишен. Я питался хлебом, запивал его чаем, а остатки заначки, которую успел поднакопить пока ещё работал, тратил на сигареты. Тогда появились первый мысли о самоубийстве. Сначала вполне себе безобидные, вскоре они стали навязчивой идеей.
Первый раз я схватился за нож в одну из ночей, когда бессоница терзала меня, выжимая последние силы. Я был один и никому не нужен. Слишком острое ощущение было, чтоб я смогу с ним справится сам. Я изрезал себе обе руки, измазав в крови все белье и самого себя. На левой руке резанул слишком сильно и повредил сухожилия, так что до сих пор пальцы не всегда слушаются. Но умереть я не умер. В голове прояснилось само собой, я перевязал порезы и с середины ночи до обеда провалялся в кровати, уткнувшись в подушку. Потом такие кризы были ещё несколько раз, пока одна из моих знакомых по прежней работе не встретила меня на улице. Она была в ужасе от моего вида, а увидев шрамы на руках, решительно пресекла все мои попытки попрощаться и уйти и направилась со мной ко мне домой. Марина покидала в сумку самое необходимое из вещей, вызвала такси и отвезла меня к себе. Мне было уже все равно. Мое сознание было как в тумане, жить я не хотел и из зеркал на меня смотрел я сам — постаревший лет на десять, худой, со впавшими глазами и трупной бледностью. Таблетки, хоть как-то позволявшие мне не отрываться от существующей реальности были выкинуты и я остался один на один со своими чудовищами. Но теперь за мной следили и покончить с собой стало затруднительным. У Марины был муж Валера, который понимал её так, как, наверное, она сама себя не понимала. Он сам помог мне перетащить кресло-кровать в комнату их дочки, а саму девочку отправили к бабушке. Маринка пыталась понять, что со мной случилось, но я и сам этого не понимал, поэтому ответить ей не мог. Они оба прятали от меня ножи и лекарства, боясь, что я что-нибудь с собой сделаю. Оба пытались поговорить со мной и хоть как-то помочь. Но помочь мне было уже нельзя. О тебе я уже не вспоминал. Прошло ещё с месяц и отсутствие лекарств сделали свое дело. Я почти перестал узнавать и Валеру и Марину, я не вставал с кровати и ничего не ел. В голове у меня было только одно желание — я хотел умереть. Забытье, в котором я пребывал почти постоянно, сменялось только кошмарами, день ото дня становившимися все хуже, переплетавшимися с остатками реальности и в конце концов наступил момент, когда я перестал понимать что тут кошмар, а что действительность. Для меня начался ад. Сколько времени это продолжалось я не знаю.
Этой ночью я проснулся сам. Покрытый холодным, липким потом и с такой ясной головой, что стало страшно. Проснулся зная, что именно мне надо будет сделать. Марина с мужем спали в дальней комнате, поэтому в квартире было тихо и темно. Форточка была настежь распахнута и из неё противно дуло. Я надел джинсы, забрал последнюю пачку и босиком вышел в подьезд. На лифте спустился вниз и сел на скамейку, закурив. Было холодно, но я этого не чувствовал. Когда в пачке осталась последняя сигарета я встал. Посмотрел наверх. Многоэтажка уходила куда-то вверх, в небо, упираясь громоотводами и антеннами в светлые тучи.
Я вернулся в подьезд и поднялся на последний этаж, а оттуда выбрался на крышу. Я уже точно знал, что хочу сделать. Именно сегодня. Потому что понимал, что вряд ли у меня будет ещё один такой шанс. Мне просто был дан последний день, когда я могу принять решение. Я почему-то очень ясно понимал, что завтра станет критическим и обратной дороги из кошмаров уже не будет.
Я боюсь этого.
Ночью на крышах очень холодно. Я, пока сам туда не залез, даже не представлял себе насколько. Ветер сильный, от него режет глаза так, что они слезятся и сигарета сгорает за три затяжки, если её оставлять на этом ветру. Я смотрю на её кончик,
