понимаю, что сволочь... да... мерзость... да ты чуть не сблевал... а я дура... еще думала... надеялась... ну сукой последней оказался... причем тут деньги... честь мою опоганил... Заступись, будь мужиком!... Да просто... ты ведь всех кто шевелится ебёшь... трахни его в зад... он это страшно боится... а лучше в рот ему накончай... куда он денется... он у меня связанный с яйцами на привязи... дерну вверх и евнух для гарема... или кастрат для хора мальчиков... тебе противно... так я заплачу... штуку баксов... так десять штук, но чтобы сначала в жопу, а потом говняным хуем в рот, выссысь ему... он это любит... да он сам у тебя отсосет и зад отлижет до желудка, он же яйцами дорожит, а мне — утеха горю... Ашот... не будь ты жопой... я в добавок тебе отсосу с вывертом как ты любишь пока он тебе зад вылижет... Ашот ты не мужчина, да, он гандон... ты брезгуешь?... ты, который всех от детей до старух и стариков... Ну и что, что тебе противно... а бабки, десять штук... а я... некому заступиться за честную женщину! Все вы мужики гавно...
Она в ярости ходит по комнате.
— Самый последний подонок и тот не хочет эту тварь...
Проходя мимо меня стряхивает пепел мне на язык, потом смачно сплевывает, плевок летит прямо в горло. Я кашляю.
— Заткнись,... лучше заткнись сучонок!
Она несколько раз с видимым наслаждением плюет мне в рот, стряхивает пепел, а когда сигарета догорает, плюет на нее, она шипит и еще горячая помещается мне в рот. После раздумий, она радостно сообщает:
— Идея! Недавно встретила одного старого бомжа-алкаша помойщика, грязный... вонючий за версту... так он весь гнойными язвами был покрыт, прыщами, коростами и угрями, гной аж капает! Дала ему двадцатку на лекарства да пиво... а он весь трясся от бодуна и лихорадки... бросила ему еще свой старый телефон для развлечения... если не пропил сейчас позвоню ему! Для тебя, дорогой постараюсь!
— Алло, Борисыч ты... твоя благодетельница... жив еще?... да ладно... а хочешь похмелиться?... а денег даром?... да я нормальная... просто... да гуманистка я... всех людей люблю... кроме одного... говнюка... слушай штука баксов... это много Борисыч много на зиму хвати... я привезу тебе грёбанного гада, так он у тебя отсосет... он это любит, заодно член твой от говна отмоет... задик тебе глубоко полижет... он всё сам сделает... у меня его причиндалы на привязи... он будет стараться... всё отлижет и отмоет... мне это надо, мне понимаешь... да он зубы вычистит, чисто вымоется горло прополощет... одеколон, дезодорант... что... одеколон — тебе ладно... это я чтобы тебе противно не было... как не будешь?... ну хоть нассать ему в рот сможешь?... тихо так пописать?... а лучше струёй... живот после помойки болит... а он тебе языком зад полечит, а ты ему весь понос припаси... да понос и в рот и на рожу... десять тысяч баксов... новая жизнь для тебя... ну соберись ради женщины... ну потерпишь, а потом его и обблюешь... гад ты неблагодарный... пошел на...
— Да,... такое дерьмо даже этим подонкам не нужно, хоть за баксы... Ладно всё придется всё делать самой.
Госпожа берет со стола стек и, подойдя ко мне, поднимает им мой подбородок.
— Рано радуешься. Я ведь за себя постою.
Сильная пощечина, отпущенная мне, её вдохновляет. Она расстегивает мой роторасширитель и убирает его и прищепку. Облегчение как при помиловании! Быстро глотаю всё, что скопилось во рту.
— Спасибо Госпожа! — еле выговариваю я. — Я Ваш червь! Я так виноват! Я Вас так обидел!
Щелчок набойки стека по щеке, потом — по другой.
— Это не обида! Я ненавижу всякую мразь, а ты — хуже мрази. Ты ответишь за все! А свободный рот тебе нужен чтобы я насладилась твоими страхами воя и воплями, когда буду тебе мстить за свою честь!
Стек щелкает меня по щекам, затем по соскам, по опухшей от изощрённых издевательств головке члена. Больно! Но я — её покорный и бесконечно влюблённый раб. Я скулю и плачу:
— Я —
