... Прошло несколько дней, но я уже знала все наказания, испытала не раз на себе каждое из них, и знала все штуки, которые выкидывали каждый день деректриса Наталья Ильишна и КО. Дело было так: утром, после ледяного группогого душа вся наша комната вытиралась, ложилась на кровать, не одевалась, конечно, и ждала. Этот момент Юлька пропустила, чтоб не уж так сильно шокировать новенькую, т. е. — меня родную. Мы ложились, и через минуты две-тире-пять приходила Наталья Ильишна собственной персоной, и еще несколько человек с ремнями. Н. И. (дальше я буду звать её так) занималась лично мной. Она оспала мою задницу сильнейшими ударами, предварительно привязав меня специальными веревками, которые все время были на кровати, их никогда не снимали, и ноги и руки оставалисьп привязанными. Я выла от боли, мычала, плакала и умоляла, но ничего не помогало — целых 15 минуток добрые руки Н. И. воспитывали меня как следует. Потом они отвязывали нас и уходили. Потом мы шли на завтрак, потом — на занятия, а потом на обед. Потом был тихий час, а Н. И. ходила по комнатам и проверяла, все ли спят.
Находит она тебя — переворачивает на спину, привязывает, зовет специально-обученного мускулистого чела с жутко-огромным ремнем, который стегает тебя так, что ты чуть не теряешь сознание от боли. Это происходит около пол-часа, потом он отвязывает тебя, все начинают делать уроки, потом идут на ужин, а потом в библиотеку читать, а потом-спать. Ты же все эти четыре часа должна спать, а потом наутро, если ты не сделала уроки — тебя хлестают также, и им бесполезно обьяснять, что ты была наказана — они сами это и так, без твоих обьяснений знают. На уроке, если ты говоришь или смеешься, то тебя подманиют к себе, ты ложишьс на специально приготовленную лавку и тебя порят у всех на глазах, пока другая учительница обьясняет тему урока. За молейшую провинность тебя лишают завтрака, или обеда, или ужина, или сразу двух приемов пищи, трех не бывает — уж слишком бесчеловечно, хотя, взять, Н. И. с натяжечкой можно назвать «человеком», если можно назвать человеком вообще. За малейшую провинность тебя бьют, если ты показываешь неприличные жесты — то пребольно по рукам, за незнание какого-то предмета — подзатыльники дают, а за остальное — скажем, за тройки и двойки — по попе, а если ты сильно провинился, скажем огрызнулся преподу, то сразу и по попе, и по спине. Если ты паинька — в любом случае тебя бьют каждый вечер для профилактики (нашу комнату били два раза в день, утром и вечером, за то что мы часто получали тройки и двойки, а каждую субботу обязательно бьют целый час — тоже для профилактики. После месяца в этом гребаном интернате я обезумела от жестокого обращения и от боли, и мы с моей лучшей подругой Юлькой решили сбежать. Дело было ночью, мы жили на втором этаже. Мы видели в кино, как связывают из простыней веревки, и мы разорвали наши простыни на двое, связали четыре «веревки», и спустились вниз. Потом мы преодолели могучий-могучий кирпичный забор, и кинулись бежать. Мы бежали около часа, ужасно устали и решили передохнуть.
От усталости и радости у нас совсем помутнилось в головах, и мы не стали прятаться, а так и уснули в канавке, то есть прямо около дороги.
Пробуждение было ужасным... !
Нас ПОЙМАЛИ!
Было утро, совсем раннее. Над нами стояла Н. И. и садистски улыбалась. Она размахнулась и со всей силы дала сначала Юльке, потом мне, пощечину. Сильнейшая боль сразу привела нас в чувство. Нас заставили рассказать, все, до единой капли, все как было. Мы повиновались. Сопративлятьс ябыло поздно. Нас явно ждало что-то, и мы представить себе не могли, что. Сначала нас около часа дико пороли, но мы вытерпели всё по-геройски. Потом нас поставили на горох на два часа, и я жутко ревела к концу этого «испытания». Потом Н. И. дотстала плеть и исполосовала наши зады и спины до крови... У меня была истерика, а Юлькину силу воли, казалось, сломить не
