Посвящается Гаррику. В первые сентябрьские дни в советских школах была славная и обременительная традиция писать сочинения на тему «Как я провел лето». Не вспомню уже, что я написал в том далеком 1983 году, глядя из школьного окна на порхающее золото листвы и пронзительную голубизну осеннего неба, но сегодня на клетчатые листы тетради за две копейки пролились бы совсем другие слова, чувства и образы, сплетаясь в яркий, солнечный узор последнего лета детства. Итак, мне стукнуло 14 лет и я с отцом ехал в деревню к бабушке. Ехал... Двое суток изнывал от духоты в вонючей плацкарте с полным набором фирменных прелестей — очередью в туалет, отсутствием воды, потными, крикливыми пассажирами и въедающимся в кожу и память специфическим запахом вагонной пыли. Но еще там был ОН — русоволосый, потерявший по пути из прошлого в настоящее имя, стройный мальчишка в грязноватой футболке, растянутых трекушках и стоптанных кедах на чумазых ногах. Сказочно красивый мальчишка. Мой ровесник, с умершей мамой и вечно пьяненьким отцом, несмотря на суровые обстоятельства, оказался светлым, общительным и смешливым пацаном, который с удовольствием поддержал мои диковатые беснования. Мы с воплями носились по вагонам, кидались черешней в подвернувшихся путейцев, обливались водой, а потом мокрые, визжащие и счастливые боролись на скомканных простынях вагонной полки. Вот тогда и наступали самые сладкие моменты путешествия. Когда его загорелые до темноты руки захватывали меня в плен, горячее дыхание борьбы обжигало кожу, сбитые коленки с силой раздвигали мне ноги и упругая плоть члена и яичек терлась о живот, когда в груди отдавался эхом стук его сердечка, а влажные, раскрытые губы оказывались в двух сантиметрах от моих, тогда все существо мое затоплялось сладкой тревогой и душу затягивала сверкающая паутина непередаваемого счастья. Затем мы лежали, тесно прижавшись на верхней полке, шепчась и радуясь не понятно чему, ветер и копоть из окна летели нам в лицо и я, облитый жаром его бедер и упругой попки, переворачивался на живот, чтобы скрыть однозначно выпирающее и стыдное волнение. После, когда мы с отцом сходили на ночной асфальт мокрого перрона, он сонный вышел проводить в подслеповатый тамбур и вдруг неожиданно обнял меня, и на бесконечно сладкое мгновение прижал к себе. И уже в самом конце, когда красные огоньки поезда растаяли в вечности, я порадовался тому, что провинциальный вокзал тонул в тумане предрассветной тьмы, и отец со встречающим нас дядей Витей не увидели душивших меня слез непереносимого горя утраты. С нашим приездом в дом бабушки подтянулась многочисленная родня. Я упоминаю только о бабушке, хотя дедушка в принципе тоже имелся в наличии. Но, как бы это сказать, дед был немного (а временами и много) не в себе. Случившийся год назад инсульт привел к частичной потере памяти и рассудка, и теперь маленький, лысенький старичок сидел на крыльце с улыбкой Моны Лизы и писался в штаны. Единственное на чем не отразилась болезнь — всепоглощающая любовь к самогону. Как раз по нашему приезду сухощавая, высокая бабушка корила деда за украденную и втихоря высосанную за ночь пятилитровую бутыль браги. Старик улыбался, сонно моргал и икал, крестя рот. Дом, небольшой бревенчатый сруб, стоял посередине огромного сада-огорода, в котором еще нашлось место амбару, сеновалу, сторожке, десятку ульев и скотному двору. Некогда большое, кипучее хозяйство с отъездом в город детей и болезнью хозяина пришло в упадок. Из близких мне по возрасту внуков в нашу компанию входили пятнадцатилетняя, очень красивая девчонка Тома с разорванной до пояса (для удобства) юбкой, ее младший брат третьеклассник Ваня и Саша — «Санчо», шестнадцатилетний сын дяди Коли от второго брака. Когда Санчо вышел мне на встречу с перемазанным малиной ртом и белозубой улыбкой, сердце мое остановилось, и я не сразу вспомнил, как надо
