всех!
А через два дня на физкультуре, в раздевалке, когда Кешка, повернувшись ко мне голой задницей, надевал плавки, я увидел на его ягодицах ярко алые шрамы и кровоподтеки.
«Кешка, что с тобой!» — я заорал, как ненормальный, указывая на раны пальцем. Кешка резко обернулся, двинул меня кулаком в подбородок, схватил одежду и убежал.
Черт с ней с обидой, хоть и лучший друг он мне. Но кто же, кто мог так издеваться над Кешкой? Да и когда — он все время со мной, целыми днями. И почему не пожалуется Лёхе — тот надерет задницу кому угодно! Правда, что-то Лёха пить стал частенько. Ну, мне хотя бы мог сказать, паразит!
А тут ещё и с Риткой тоже стало твориться что-то неладное. Всегда веселая и жизнерадостная, она стала дёрганной, пугливой. Раньше я проводил в её комнате несколько часов в день, и нам обоим от наших невинных игр было хорошо. А теперь, как только Лёха приходил с работы, она гнала меня из комнаты в три шеи.
3. Пьянка
Через три дня Лёха уехал на спортивную базу в Лемболово, наказав нам «не шалить» и «слушаться мою маму». Ритка заметно ожила. А Кешка, невинный Кешка, шарахающийся от любой предложенной ему рюмки вина или протянутой сигареты, вдруг вытащил из школьного ранца две литровые бутыли молдавского сухача и брякнул на стол. «У нас что, пьянка намечается?» — я вылупил на него глаза. «Да, так, повод есть. Я кое-какие решения принял» — у Кешки заиграли желваки, а лицо стало злым и некрасивым.
Ритка быстро сообразила что-то из закуски, явно мало на три здоровых юных тела, но я притаранил от матери кусок колбасы и вареной картошки. Так что стол, можно сказать, ломился от яств. «За что пьем?» — я уставился на Кешку. «За милых дам, за то, чтобы они были счастливы» — закусив губу, Кешка медленно и торжественно «чёкнулся» с Риткой. Та с недоумением тоже поглядела на Кешку. Я думал, что он прикалывается, но слишком серьезным было его лицо.
С непривычки мы быстро наклюкались. Я обнял Кешку и стал пороть чепуху про вечную мужскую дружбу, которая не сравнится ни с какой любовью к женщине. Ритка как-то оттаяла, развеселилась, много хохотала и целовала обоих. И я, совершенно забыв всякий стыд, усаживал её себе на колени и пьяно настаивал: «Ты, Ритка, будешь моей женой!». Она делала вид, что вырывается, подначивала Кешку заступиться за сестру, а тот всё больше мрачнел и супился. Его глаза сузились и от них веяло таким холодом, что нам с Риткой стало не по себе.
«Ладно, мальчики, пора спать! — она быстро сгребла посуду и поволокла её на кухню. Кешка встал, и, не говоря ни слова, на нетвердо держащих его ногах поплелся в свою комнату. Во мне же продолжало плескаться веселье. На ум пришли дурацкие шутки: «Сейчас я её напугаю!». Я залез под её кровать, скрываемый свисающим до пола покрывалом, и притаился.
Ритка долго не шла, и меня начал разбирать сон. Я положил голову на её домашние пушистые тапки и довольно быстро отключился:
4. Насилие
— А ты думаешь мне легко?» — кто-то тряс Риткину кровать.
— Ты думаешь, что я железный? Мне 25 — и я не трахаюсь, потому что не могу привести сюда бабу — некуда. А бегать по бабам — некогда: вас кормить надо! Я что, обречен дрочить до старости, да и то, дождавшись, когда Кешка уснет? Всего делов-то — пару раз в неделю переспать со мной. С тебя не убудет. Небось с Вовкой (это он про меня!) вовсю обжимаетесь? А-а? А может и потрахиваетесь?».
КОММУНАЛКА
1. Наша житуха
Нужно было что-то делать. Легко говорить — успокойся, перетерпи. «Всё будет». «Всё придёт в свое время». А куда деть свои 15 лет и вечно некстати набухшее хозяйство. А Ритка — вот она, всегда рядом и такая красивая, желанная и доступная, хоть и старше меня на год. Только как подступиться? Она вроде бы и подталкивает, дразнит, всё время показывает, что ещё шаг — и она твоя. А там... Сколько раз я представлял, что будет дальше! И как я ловко и умело
