мной, целыми днями. И почему не пожалуется Лёхе — тот надерет задницу кому угодно! Правда, что-то Лёха пить стал частенько. Ну, мне хотя бы мог сказать, паразит!
А тут ещё и с Риткой тоже стало твориться что-то неладное. Всегда веселая и жизнерадостная, она стала дёрганной, пугливой. Раньше я проводил в её комнате несколько часов в день, и нам обоим от наших невинных игр было хорошо. А теперь, как только Лёха приходил с работы, она гнала меня из комнаты в три шеи.
3. Пьянка
Через три дня Лёха уехал на спортивную базу в Лемболово, наказав нам «не шалить» и «слушаться мою маму». Ритка заметно ожила. А Кешка, невинный Кешка, шарахающийся от любой предложенной ему рюмки вина или протянутой сигареты, вдруг вытащил из школьного ранца две литровые бутыли молдавского сухача и брякнул на стол. «У нас что, пьянка намечается?» — я вылупил на него глаза. «Да, так, повод есть. Я кое-какие решения принял» — у Кешки заиграли желваки, а лицо стало злым и некрасивым.
Ритка быстро сообразила что-то из закуски, явно мало на три здоровых юных тела, но я притаранил от матери кусок колбасы и вареной картошки. Так что стол, можно сказать, ломился от яств. «За что пьем?» — я уставился на Кешку. «За милых дам, за то, чтобы они были счастливы» — закусив губу, Кешка медленно и торжественно «чёкнулся» с Риткой. Та с недоумением тоже поглядела на Кешку. Я думал, что он прикалывается, но слишком серьезным было его лицо.
С непривычки мы быстро наклюкались. Я обнял Кешку и стал пороть чепуху про вечную мужскую дружбу, которая не сравнится ни с какой любовью к женщине. Ритка как-то оттаяла, развеселилась, много хохотала и целовала обоих. И я, совершенно забыв всякий стыд, усаживал её себе на колени и пьяно настаивал: «Ты, Ритка, будешь моей женой!». Она делала вид, что вырывается, подначивала Кешку заступиться за сестру, а тот всё больше мрачнел и супился. Его глаза сузились и от них веяло таким холодом, что нам с Риткой стало не по себе.
«Ладно, мальчики, пора спать! — она быстро сгребла посуду и поволокла её на кухню. Кешка встал, и, не говоря ни слова, на нетвердо держащих его ногах поплелся в свою комнату. Во мне же продолжало плескаться веселье. На ум пришли дурацкие шутки: «Сейчас я её напугаю!». Я залез под её кровать, скрываемый свисающим до пола покрывалом, и притаился.
Ритка долго не шла, и меня начал разбирать сон. Я положил голову на её домашние пушистые тапки и довольно быстро отключился...
4. Насилие
— А ты думаешь мне легко?» — кто-то тряс Риткину кровать.
— Ты думаешь, что я железный? Мне 25 — и я не трахаюсь, потому что не могу привести сюда бабу — некуда. А бегать по бабам — некогда: вас кормить надо! Я что, обречен дрочить до старости, да и то, дождавшись, когда Кешка уснет? Всего делов-то — пару раз в неделю переспать со мной. С тебя не убудет. Небось с Вовкой (это он про меня!) вовсю обжимаетесь? А-а? А может и потрахиваетесь?».
Я лежал ни жив, ни мертв, не веря своим ушам. Этого не может быть. Чтобы Лёха такое говорил Ритке! Своей сестре! Может он нанюхался чего-нибудь или укололся?
— Ну, что ты мелешь! Ты пьян, уйди! — Риткин голос дрожал. — Лёшка, я же твоя сестра, да не могу я! У меня от одной этой мысли всё внутри переворачивается. Да и девушка я ещё!
— Ах, девушка! Это ещё надо проверить. А может прямо сейчас, а? — на кровати началась какая-то возня. Слышался скрип матраса, шорох белья, Лёхино сопение и срывающийся на слезы голос Ритки: «Уйди! Уйди, пьяный скот! Сколько раз тебе повторять — не могу я!». Потом раздался грохот, и Лёха растянулся на полу вдоль кровати. Наверное, Ритка дернула на себя одеяло, потому что под кровать проник свет, и моя испуганная физиономия оказалась прямо перед Лёхиным лицом.
Несколько секунд он ошарашено пялился на меня. Потом его лицо исказилось злобой:
— Говоришь, девушка? — зарычал он. — А
