на неделю раньше, чем планировалось. И вот — третьи сутки вторая полка.
Поезд на станцию прибыл ночью. После недолгих колебаний мама и бабушка решили не дожидаться утреннего автобуса, а идти пешком. До деревни, по их словам, было что-то около двух километров. Мне было глубоко по фигу, тем более, что расстояния для меня измерялись в кварталах. Когда мы, наконец, добрели до лающих собак, я даже не обрадовалась, потому что устала и хотела одного — спать, о чем и объявила своим родственникам, прервав радостные восклицания с обниманиями и поцелуями. Моя тетка, оказавшаяся Машей, привела меня в небольшую комнату:
— Поспи сегодня здесь, деточка, а завтра мы тебе кровать из сарайки принесем. У меня племянник в гостях, так он тут спит. Сено они с дядькой косить уехали, до утра уже не будет его, раз до сих пор не вернулся.
Я разделась и бухнулась в кровать. На перине мне до этого спать не приходилось. Я провалилась в пуховые недра, мимоходом оценив непривычное ощущение невесомости. Вагонные колеса стучали в ушах, перед глазами плыла степь:
Я не слышала, когда он вошел, и не почувствовала, когда сел рядом. От чего я проснулась? От чего я проснулась:
Я проснулась от ощущения солнечного зайчика на щеке — теплое, почти горячее, подрагивающее прикосновение. Предрассветный сумрак отчетливо прорисовывал склонившийся надо мной силуэт. Сильная рука не грубо, но решительно зажала мне рот, остановив крик испуга, который наверняка смог бы поднять на ноги весь дом, если бы вырвался наружу.
— Ц-с-сс, не бойся. Я уберу руку, а ты не кричи. Я здесь живу, ты спишь на моей кровати: я же не кричу. Уверенный приятный голос и смешок в нем несколько успокоили меня, хотя я с трудом осознавала, где я и почему. Наконец череда событий выстроилась в логическую картину, и я кивнула в знак согласия. Сердце бешено колотилось: от внезапного пробуждения, от пережитого испуга и от: близости мужчины: Но оно тогда еще не знало об этом.
— Меня зовут Толиком. А тебя — Афродита? Венера? Тебя зовут Судьба, — в его шепоте не слышалось ни насмешки, ни даже улыбки. Он пугал меня этот шепот и одновременно зачаровывал.
— Меня зовут Ириной, — севшим голосом пролепетала я.
— Ирина, — повторил он, как бы пробуя на вкус: — Иришка, Ирочка: Нет, тебя зовут — Судьба.
Мне было не просто страшно, мне было жутко: сумрак искажал черты лица до гротескных, искажал голос до запредельного тембра. Мне хотелось бы думать, что это сон, но я знала — не сон.
Он потянул с меня одеяло. Я вцепилась в этот мягкий лоскут изо всех сил, готовая заорать. Наверное, он прочел в моих глазах этот животный страх.
— Не бойся, маленькая. Я не трону тебя. Но я должен посмотреть, позволь: Только посмотреть: позволь, пожалуйста, позволь, — шептал он страстно и умоляюще.
Я не знаю, что было такого в его голосе, но страх действительно отступил и пальцы разжались. Руки машинально закрыли грудь и низ живота. Он мягко отнял их.
— Не надо, ну, пожалуйста, не надо. Не смотри на меня, — я чувствовала себя беззащитно обнаженной и ужасно уродливой. Никогда еще никто не рассматривал мое тело так: так откровенно, так бессовестно. Мне было шестнадцать лет, и у меня был мальчик, с которым я целовалась, который «зажимал» меня, больно тиская груди. Свой мальчик был у каждой уважающей себя девчонки в моем окружении. Мы не доходили до физической близости. Он, наверное, боялся этого еще больше, чем я. Мы были, по сути, детьми, торопящимися стать взрослыми. Поцелуи, зажимания — атрибуты взрослой жизни. Я, бравируя, лишилась бы девственности, а он бы, не задумываясь взял ее, если бы не боялся потерять свою:
Сейчас было все по-другому. Его руки дрожали. Они гладили меня и просто тряслись.
— Боже, как ты прекрасна! Я знал, что увижу тебя, я всегда это знал.
Его голова склонилась над моею. Я
