давала мало, отбрасывая размытые тени на стены. И настойчиво влезала под мои прикрытые веки. В глазах уже давно плясали зеленоватые пятна от раскаленной вольфрамовой спиральки, и конца не было видно этой пытке. Я застонал и заворочал затекшей шеей. В голову кто-то настойчиво стучался и просился войти. Щека саднила, но не настолько, чтобы биться в истерике от боли. Хуже всего было с плечом — оно превратилось в проспиртованный комок ваты, уже подожженный спичкой.
— Очнулся? — ласковый голос мягко вывел меня из забытьи.
— А-а: — хрипло сказал я, пытаясь что-либо разглядеть сквозь толпу зеленых «зайчиков» в глазах.
Потом кто-то наклонился надо мной и наконец загородил проклятую лампочку. Я благодарно застонал и попытался прикрыть глаза рукой. Но в кисть вцепилось многотонное животное и не дало мне шевельнуться. Все попытки дернуться другой рукой и даже ногами ни к чему не привели. Меня распяли, словно на кресте. Впрочем, одно отличие все же было — мои ноги торчали к потолку под прямым углом.
— Ну вот и ладно, — сказал голос, и я наконец узнал Ирину Витальевну.
— Ирина: — начал было я, но она меня перебила:
— Для тебя, морда, я теперь — Госпожа Ирэн! Изволь обращаться ко мне только так! А иначе:
Теща поднесла какую-то штуку к моему лицу. Напрягая зрение, я смог рассмотреть ту самую плеть, которую она нашла наверху. Я почувствовал одуряющий запах свежей кожи, и мои ноздри расширились.
— Да вы что, охренели?! Развяжите: меня, — гаркнул я, но последние слова дались уже с трудом, потому что вопль отдался в больной голове, и надлежащего эффекта мои слова не произвели.
— Покричи, покричи: — ласково проворковала Ирина Витальевна и отошла от меня, снова уступив место лампочке.
Я сощурился и поднял голову, несмотря на боль.
Наташкина мама стояла недалеко от кровати, на которой я был распят и, улыбаясь, смотрела на меня. Она скинула свой облезлый свитер и теплые рейтузы и осталась лишь в своем большом лифчике и широких бабских трусах. Не знаю, что на нее нашло, но лифчик она затянула так, что ее огромные груди двумя пушечными ядрами торчали спереди. Потом она встала, и я увидел, что от хлопчатобумажной ткани в горошек осталась лишь узкая полоска, поднятая высоко на бедра и туго заятнутая резинкой. Когда же она повернулась ко мне спиной, то вся, без исключения, задница предстала-таки на мое обозрение. Но рассматривать ее у меня уже не было охоты.
Мне стало страшно.
Я еще не совсем понял, что послужило причиной такого резкого изменения в Наташкиной маме, но Госпожу Ирэн она сделала из себя весьма удачно: перетянутые в «хвост» волосы на затылке, торчащие из-под ткани волосики в паху, врезавшаяся в кожу резинка лифчика и трусов: И грозное помахивание плетью. Это меня пугало больше всего. Я уже отведал ее прикосновений, и не скажу, что был от них в восторге.
— Развяжите меня, — попросил я ровным голосом. — Пожалуйста.
Ирина Витальевна кивнула и сказала:
— Да ради Бога!
Она подошла ко мне, как львица подходит к зебре, когда та уже бездыханная лежит на земле. Теща была мало похожа на львицу — если только на очень упитанную и донельзя ленивую, — но увернный взгляд, которого я раньше никогда не замечал, энергичные потряхивания плетью, поцелуев которой я уже получил: Мне не надо было объяснять два раза о том, кто здесь из нас жертва, а кто охотник.
Наташкина мама не стала меня развязывать. Легонько дотронувшись до узлов на веревках, она довольно скривилась, а потом уже более холодно обратилась ко мне:
— Если будешь делать все как надо, то больно не будет!
— А как надо? — я весь сжался в предчувствии недобрых вестей.
— А никак не надо, — задумчиво съязвила теща, рассматривая блики на граненых боках плетки. — Всего лишь расслабься: И постарайся
