её попридержать. Длинный член легко вдвинулся в рот своему хозяину, и Петя, причмокивая, стал довольно искусно сосать свой стволик.
Я сказал...
— Ну-ка, перестань. Самому себе — последнее дело.
Петя разогнулся и ответил...
— А больше не с кем. Дядя Данила, я ещё ни с кем... ни разу...
Я вдруг почувствовал сильную жалость к мальчику. Снова стал целовать его тело, нежно поглаживал голову, осторожно прикасался губами к ушам, векам, сплошь покрытому веснушками носику. Петя, закатив глаза, дрожал, его бросало то в жар, то в холод, едва слышно он шептал... «Ой, ой, как хорошо... спасибо, дяденька Данила...»
Вдоволь наласкав бело-рыжее тельце, я вынул наконец свой член, изрядно возбуждённый, сел на грудь Петеньки и вставил головку члена прямо в щербатый рот парня. Петя стал так страстно ласкать мой орган, что уже через две минуты, не больше, мой член изверг в несколько толчков застоявшуюся от воздержания сперму. Вся она хлынула в рот Пети, он закашлялся, моя жидкость пошла обратно изо рта и стала стекать по подбородку парня. Петя испуганно посмотрел на меня.
— Ничего, Петюнь... вытрем... извини, надо было предупредить тебя.
— Дядя Данила... я хотел проглотить... спасибо, миленький...
— Ничего, малыш, ничего, солнышко... — шептал я прямо в петино ухо, — ещё успеем и проглотить, и кое-что ещё... пойдем, помоемся в душе...
Мы вместе забрались в ванну и уже не стесняясь друг друга, голые, стали поливать себя из душевой лейки и развели пышную пену гелем для душа.
Петя тёр мочалкой свои веснушки, рыжее лицо сияло, словно медная начищенная монета. Смешное тело с узкими плечами теперь вызывало во мне не разочарование, а нежность и горячее, страстное возбуждение. Мой член понемногу опять начал приобретать твёрдость. Петенькин кончик уже не болтался, как тряпочка, а стал напоминать молодую веточку дерева, упругую и растущую. Головка его члена выскользнула из-под коричневатой кожи, явив на мои глаза свою синеватую красноту. Отверстие уретры открылось, яички парня подтянулись и мошонка опять же не болталась, а стала как будто мелким табачным кисетиком. Кожа мошонки, ещё более коричневая, нежели член, покрылась пупырышками, явственно стал виден белёсый шов мошонки (греческое слово raphe — вот видите, я помню, чему меня учили в медицинском!).
Я вылез из ванны первым, взял полотенце и стал вытирать Петю. Парень закатил глаза и шумно дышал, когда большое махровое полотенце скользило по груди, бёдрам, попке, когда я раздвинул ягодицы и промокнул воду в самом нежном отверстии организма. Затем я бросил полотенце на пол, а сам взял голого Петю на руки и отнёс его в спальню. Закутав его словно в кокон, в одеяло, лёг с ним рядом, обнял. Через какое-то время погрузился в сон.
Я проснулся, когда солнечные лучи уже давно прорвались сквозь неплотно задернутые шторы. Потянувшись, заметил, что рука Пети обвивает мою грудь. Петя во сне обнял меня, да так и уснул. Осторожно сняв руку, я повернулся к разметавшемуся на простыне, скинувшему одеяло на пол парню. Петя лежал на спине, разбросав руки и ноги. По лицу его блуждала улыбка — наверное, сны хорошие видит. Я встал, прикрыл его простынёй и отправился на кухню готовить завтрак.
Я уже заваривал чай, когда вдруг почувствовал тихие шаги сзади. Обернувшись, увидел Петю в трусах. Увидев меня, он остановился, но буквально через мгновение подошёл вплотную и прижал свою щёку к моей.
— Солнышко, Петюня, как спал? — спросил я.
— Дядя Данила, так сладко, что прямо просыпаться не хотелось.
— Ну вот и славно, славно... — продолжал я, гладя медно-рыжие волосы гостя.
— Давай-ка одевайся, и будем завтракать... Спешить сегодня некуда, — закончил я фразу.
— Нет, мне ведь сегодня на работу, в автосервис, — сказал Петя, — а так не хочется.
— Может, не пойдёшь?
— Да нет,
