Я сидела в аэропорту и плакала. Хотя нет, слез уже почти не было. Опухшие глаза, прикрытые ладонями, чемодан, хлесткие воспоминания и мое желание сжаться, скрутиться, закутаться в теплое одеяло, выключить безжалостный свет и забыться. Сном, липким, лишенным сновидений или очищающим. Я еще не решила для себя, чего бы мне хотелось. Избавиться от этого года и всех его воспоминаний, терзаний, мучений или пострадать, прожить все заново, пусть только в моих мыслях. Я могу выбрать любой вариант и следовать ему, вот только выбирать не хотелось. Не сейчас. Сейчас я не хочу быть сильной и принимать решение, я хочу просто быть слабой, пусть некому сейчас пожалеть и поддержать меня. Я сама себя поддержу даже в этой слабости.
Осталась музыка. Его музыка, которую он мне выслал когда-то. Как же давно это было. Я была в Тае, а он высылал ссылки, потом еще, уже в Москве. Теперь она повсюду сопровождает меня — в плеере, на телефоне, в машине. Как будто частичка Его не оставляет меня, даже когда Его нет со мной рядом. Не готова с ней расстаться. Я знаю, что я сделаю потом. Удалю всю его переписку, так бережно копируемую и сохраняемую на компьютере, потом одним движением сотру сообщения о том, что он звонил, а потом удалю музыку. Не навсегда. Она слишком нравится мне, слишком вросла в меня, чтобы исчезнуть. Она снова появится, когда я буду независима. От Него, от воспоминаний о Нем.
Я сидела и ждала. Чего? Улететь я должна была через два дня, но не смогла остаться в гостинице на эти два дня, продлить агонию и ощущение своей ненужности. Мне нужно улететь сегодня, сейчас, а лучше — еще вчера, но билетов пока нет, и я жду. Своей очереди, когда тысячи километров будут разделять нас. После этого шага возврата назад уже не будет. Будет прошлое и... не знаю, что — настоящее, будущее... где я зависну...
Музыка, я и слезы, иногда высохшие, иногда снова выступающие, и тогда окружающее смазывается, и смотришь на все, словно через лупу.
Я не заметила, когда пришел Он. Услышала, как кто-то сел рядом и скорее почувствовала тяжелый взгляд. Не обернулась. Зачем? Никто не должен прийти ко мне. Непрошеные слезы снова застили мне глаза, я смахнула их, вздохнула и почувствовала, как кто-то вынимает наушники из моих ушей. Я резко обернулась и посмотрела уставшим затравленным взглядом. Можно было и не делать этого. Только Он способен на это. Вынуть наушники... но не на то, чтобы найти меня и приехать.
Потянулись тягостные минуты. Он слушал музыку. Узнал, в этом никакого сомнения нет.
— Почему? — Он первым прервал молчание.
Я обернулась:
— Я не могу быть сто двадцать пятой. Все зашло слишком далеко. Мне стало слишком больно. Слишком...
— Ты не могла мне сказать об этом?
— Я написала.
— Сказать... глядя в глаза.
— Не могла. Это было выше моих сил. Я не могу тебе больше ничего дать. Все, что я могла, я уже сделала. Больше ничего или нечего. Игрушка сломалась.
— Я не общаюсь с игрушками.
— Не важно, суть-то от этого не меняется.
— Какая же ты глупышка... глупышка Простакова. Ты не представляешь, что бы случилось, если бы... Я бы не простил себя, если бы с тобой что-то произошло.
Я смотрела и смотрела и не могла произнести ни слова. Что сказать. Все было сказано. Что делать дальше? Он молчал, я свой выбор сделала. Ему решать, где закончить и как.
— Прости, пожалуйста, я думала...
Он крепко прижал меня к себе, рукой провел по шее и немного сжал. Нет, больно не было. Мне так захотелось, чтобы он надел мне ошейник, прямо сейчас. Мой любимый, с шипами. Провел по щеке, я прикоснулась губами к его руке. Он снова провел рукой по шее, немного сжимая место, где под кожей пульсировала венка.
— Поехали в гостиницу... Пауза, тяжелая, вязкая, почти осязаемая. Слезы снова навернулись на глаза, только это были слезы облегчения. Простил? Так быстро?
— Прости, пожалуйста, — слезы катились и катились, пропитывая Его рубашку. Мне очень важно было Его
