которая принимает тебя, ещё незнакомого ей, отдаваясь полностью в твою власть. Или нет. Когда член доходит до конца, твоя мошонка толкает мокрую от её соков промежность, замедляя поступательный порыв, плавно доводя головку до глубины, разрешённой тебе матерью-природой. Хотя. Трудно сказать. Есть и другие моменты, когда секс вспыхивает у тебя внутри, искрится, заставляя кружиться в круговороте чувств, ощущений и чего-то такого, что и словами не выразить.
А она уже стонет — не сдерживаясь, не укрощая рвущуюся изнутри радость. Порой она кричит, подстёгивая себя и меня. Кричит глупости, кричит даже матом, но от этого её хочется ещё сильней. И чтобы голос её был громче, а слова становились всё неразборчивее, чтобы она захлёбывалась от желания выкрикнуть это, задыхалась от остроты любовных ощущений. Член, скользящий внутри неё, уже пресытившийся этой ласковой неги, требует нового, и ты поворачиваешь её бёдра, сдвигая тела в новую позицию вызывая ещё громкий стон. А потом вновь работа над её телом, работа в поте лица и своего, и её. Она вспотела, точки пота выступили на лбу, висках, волосы сбились в хаотическую, немыслимую прическу любви. Но тело её требует и требует твоего тела, твоей энергии, твоих рук, твоего дыхания. И ты даёшь всё это, словно спасаешь человеческую жизнь. Тут и сейчас.
Такой любви хочется всегда. Даже, когда старость уже вступила на твой порог, придавливая человека к земле. Об этом говорил мне когда-то старик, лежавший в больнице, где я, здоровый детина, проходил медицинское обследование. Такое простенькое, незамысловатое обследование перед армией, но обязательно в больнице. Он лежал с каким-то там сложным заболеванием, ходил с тросточкой, травил анекдоты от начала тридцатых годов до современных, пуская колечки папиросного дыма. Медсёстры были от него без ума. Даже молодые девочки, совсем недавно окончившие медицинские училища, смотрели на него глазами влюблённых кошек. Поговаривали, что за свой второй месяц пребывания в больнице старик оттрахал несколько медсестёр различного возраста. Очевидно, он очень постарался и оставил их в таком восторге от полученного, что весть о чудо старичке-ебунце невольно потянулась по женскому персоналу больницы. Только главврач отделения, серьёзная и очень дотошная разведённая Людмила Валерьевна, женщина очень приятной фигуры, но с изъяном на лице в виде небольших оспинок, сохраняла спокойствие.
В тот вечер она дежурила. После вечернего обхода, после шушуканий по палатам, в сад стали проникать редкие отчаянные больные и не менее отчаянный персонал. Весна, самое приятное время года для тех, кто желает помучиться. Так говорила легенда больницы, набивая себе очередную папиросную гильзу. И в тот вечер он тоже выскользнул в сад, раскинувшийся у больницы. Оказался и я там. Ну, сколько же можно спать, когда вокруг поют соловьи, луна дурит, а в штанах так и вертится шило, требующее и требующее?
Они встретились на дальней аллее, куда выполз я, сам не знаю почему. Она шла навстречу ему, он неспешно переступал, придерживая карман. Держал, наверно, папиросы или фляжку. Она, конечно же, с врачебно-административным гневом напала на него. Он отвечал ей спокойно, и разговор вскоре стал тише, тише, они уселись на скамейку в глубине зарослей сирени. Но потом это вот «бу-бу-бу» стихло, вызвав у меня интерес. Сирень росла часто, но не так как требовалось бы для таких дел. Главврач сидела, прислонившись спиной к ребрам спинки скамейки, а дед, сжимая в руках её трусы, крутил головой между её прекрасных ножек, обтянутых чулочками. Стрипки пояска, зубчиками державшие чулки, подчёркивали переход от ткани к белой коже, седой голове старика и белому халату врачихи. Тиская себя за груди, выпущенные на свободу, со стянутым вниз лифчиком, она закидывала голову, сжимала губы, не давая себе возможности даже на слабый вздох. Ночь чутка к звукам любви,
