репродукцию на нескольких англоязычных сайтах, надеясь, что туда не захаживает ни Карина, ни ее знакомые. Максимум, на что он надеялся — на длинную ленту комментов, состоящую, как обычно, из восторгов с руганью напополам.
Но сетевой популярностью управляют законы, с трудом поддающиеся прогнозам. Нередко хорошая работа — непременно хорошая, но ничем не выдающаяся в ряду таких же хороших — попадает в струю интереса, растущего в геометрической прогрессии: одно то, что ее просмотрела сотня людей, привлекает тысячу, тысяча — сотни тысяч, сотни тысяч — миллионы... Бывает — увы, гораздо чаще, — что работа, по всем критериям замечательная, не вызывает интерес ни у кого, кроме двух-трех юзеров, и только потому, что ее автор не озаботился пиаром.
Неизвестно, почему и отчего, но Виктору Евгеньичу повезло: уже на следующее утро он читал сотни комментов, где и ругань, и восторги зашкаливали за красную черту. Через пару дней его картину обсуждал весь сетевой бомонд, через неделю — весь мир. «Обнаженная с нимбом» взорвала интернет. Гугл, Яху и Бинг предлагали ее на первой странице релевантных картинок, церковные авторитеты осудили ее, усмотрев в ней глумление над верой, она попала в новости, в блоги, в фотоподборки — «10 современных картин, которые стоит посмотреть», — и на мэйл Виктору Евгеньичу стали приходить предложения от коллекционеров и галерей. Виктор Евгеньич обалдело смотрел на пятизначные суммы, которые ему сулили за «Обнаженную с нимбом», и не знал, что делать — радоваться или ужасаться. Когда он публиковал ее, тщеславие взяло верх над осторожностью, и он назвался настоящим именем... «Карина, Карина», думал он, «не принесла ты мне счастья, а принесла деньги и славу. Карина превратилась в Картину. Хе!»
Через пару дней Карина, явившись на занятия, с порога сказала ему:
— Поздравляю вас, Виктор Евгеньич! Такой успех!
«Ну вот», похолодел он...
— ... Она такая классная! Я так за вас рада!
Карина улыбалась, внимательно глядя на него.
— Спасибо, Карин. Я... я старался, — выдавил тот.
— Виктор Евгеньич...
— А?
— Можно спросить у вас одну вещь?
(«О неееет!»)
— Ссс... спрашивай, конечно, чего ты спраш...
— А кто нарисован на вашей картине?
Виктор Евгеньич чувствовал себя школьником, уличенным в краже сахара.
— Вам кто-то позировал? Или...
Эх, чего уж там, вдруг подумал он — и выпалил:
— Ты нарисована! Или ты себя не узнала?
У Карины порозовели уши.
— Меня узнали знакомые, — сказала она октавой ниже. — Говорили: как ты похожа на эту новую картину. Это не с тебя случайно рисовали? А почему вы...
— Что?
— Эээ... ладно, ничего.
— Ну, не мог же я просить тебя позировать... эээ... без всего, — сказал Виктор Евгеньич, поняв ее. — Вот и пришлось... голову взять твою, а все остальное — из... другого места.
От вранья и нескладухи его уши горели, как у Карины. Та смущенно смеялась:
— Понятно... А я думала...
— Что?
— Нет, нет, ничего. Но теперь, когда я знаю, вы ведь уже можете попросить?
— В смысле? Позировать?... Ты хочешь?..
— Нууу... В общем, я не против. Это ведь для искусства?
— Конечно. Только для искусства!
— Ну вот... В общем, можете рассчитывать на меня.
— Окей, Карин. Когда начнем?
— Когда скажете!
— Тогда давай завтра?
— Прям завтра? Ой...
— Что «ой»? Не можешь? Испугалась?
— Да нет, нет, ничего. Все нормально. Я приду. К вам домой?
«Небось съемочки у тебя», злорадно думал он, — «ничего, подождут».
— Да. Давай прямо с утра, перед занятиями. А сейчас...
Виктор Евгеньич глубоко вздохнул — и начал урок, изо всех сил стараясь не думать о том, что будет завтра утром.
***
Когда она позвонила в дверь, он чуть не подавился зубной пастой.
— Идуууу! — завопил он, сплевывая пену. Он чистил зубы уже третий раз за час. — Иду! Привет, Карин... Ого!
Впервые в жизни он видел ее в облегающем платье. Вишневом. Почти в тон его картине.
— Здрасьте, Виктор
