«дикобразу».
Туда прибилось бревно, на котором обвисло, как большой клок пены, женское тело, голое и белое от холода.
«Я поймал Рыбу-Женщину», думал Дима, «только мертвую...»
Он подполз к воде и вытянул шею, пытаясь заглянуть в лицо утопленнице. Она показалась ему умилительно красивой, и Дима засопел от жалости. Голова ее лежала на бревне, темные волосы растрепались, облепив щеки, и девушка была похожа на мокрую галку. Синяя бретелька купальника сползла к локтю, и сам купальник оплелся вокруг бревна, как лиана.
Дима медленно лез к ней, пытаясь понять, дышит ли бедняжка. Бревно колыхалось на воде, как качеля, и ни хрена не было понятно...
Когда он, мокрый и продрогший, как цуцик, выволок ее на прибрежный валун, ему казалось, что он проваландался с ней часа два, хотя по правде прошло не более пяти минут. Здесь, в уголке, течение было заметно слабее, хоть и все равно валило с ног, и Дима весь обдолбался о камни и бревна, понаставив себе синяков.
Он так и не понял, кого спасает — живую девушку или труп. Уложив тело на валун, он уставился на него, не зная, что делать. В голове носились слова «искусственное дыхание», «изо рта в рот» и т. п., но Дима сдавал БЖД на халяву и не понимал, как девушка будет дышать углекислой хренью, которую он выдыхает.
Она была совсем голой: купальник остался на бревне, а плавки сползли и свились жгутом выше колен, оголив все самое интересное. Сам не зная зачем, Дима стащил их с нее и закинул по ту сторону Дикобраза, где они навсегда исчезли в пенистом потоке.
Все тело ее было изукрашено синяками и ссадинами, и по мокрой коже в нескольких местах текли струйки крови. Грудки у нее были маленькие, подростковые, трогательные до щипучки в горле, и Дима подпрыгнул, когда увидел, что они медленно поднимаются и опускаются. «Пульс», думал он, «блин, надо было сразу прощупать пульс...»
Решившись, он набрал полную грудь воздуха и впился в холодные губы девушки, вдувая туда все, что в нем было.
Ему казалось, что воздух идет не столько в девушку, сколько в уголки рта, улетучиваясь оттуда нафиг — но, как бы-то ни было, на четвертом выдохе девушка шевельнулась и закашлялась.
Отпрыгнув от нее, как от тигра, Дима увидел глаза, серые и прозрачные, как со сна. Они смотрели на него.
— Приподнимись, — засуетился он, ошалев от радости, и стал тащить ее кверху, чтобы она села. В голове у него вдруг всплыла потрепанная картинка из БЖД: выцветший берег, и на нем — оранжевая, как апельсин, девушка, которую надо усадить, чтобы легкие начали правильно дышать.
Утопленница послушно привстала, не сводя с него глаз, потом снова закашлялась, да так крепко, что Дима целую минуту шлепал ее по спине, и шлепки получались звонкими, как выстрелы.
— Голова болит, — сообщила она ему, когда прокашлялась.
— Пройдет, — заявил Дима. — Главное, что ты не утонула, понимаешь?
— Ага... А ты кто?
— Я? Я Дима.
— Дима? Я тебя знаю?
— Конечно, знаешь! Я твой парень, — вдруг сказал Дима.
Он сам не знал, почему он так сказал.
Серые глаза доверчиво глядели на него:
— Да?
— Эээ! — сказал Дима, почуяв неладное. — Ты что, не помнишь? А ты кто? Ты помнишь, кто ты?
— Я? — Девушка наморщила лоб. — Не помню. Не помню! — пожаловалась она Диме. — Ничего не помню...
— Ну ладно, ладно, — Дима обхватил ее за плечи, и она тут же сползла ему на грудь, — ничего, ты все вспомнишь, не переживай. У тебя просто сильный шок.
— Как меня зовут? — спросила девушка.
«Не знаю», хотел честно сказать Дима, но вместо этого вдруг сказал:
— Галя. Ты моя Галка, Галчонок.
— Галчонок? Точно?
— Точно-точно, — говорил он, холодея, как ледышка.
— А... что вообще случилось?
— Мы с тобой приехали сюда, — медленно говорил Дима, обнимая ее. — Отдыхать, любовью заниматься, ну и так далее. Ты полезла в воду. Я тебе говорил «не надо», а ты все равно полезла. И тебя сбило течением, и ты ударилась об камень, и ободралась вся, и я
