Внизу, тесно прильнув ко мне, тихо сопел малыш. Покалывание в мышцах после изнуряющего напряжения постепенно исчезало. Вздремнул и я... И вдруг резко очнулся от ужаса, охватившего сознание. А ведь и правда, продлись еще немного ступор экстаза и парень бы задохнулся! Ну ты, блин, даешь...
Но ведь как здорово-то было!
Память понеслась в глубины былого, пытаясь найти в нем, что-то хотя бы отдаленно напоминающее произошедшее по силе и накалу. Скажу вам — долго ей пришлось ворошить прошлое. Что-то подобное, значительно менее мощное, я испытывал лишь дважды.
Впервые это было с моей, тогда еще любимой, бывшей. Я вернулся домой из длительной хабаровской командировки с кучей подарков (великолепный китайский фарфор, икра, тряпки, игрушки), невероятно соскучившийся по домашнему теплу и уюту. Жена с сынишкой буквально повисли у меня на руках. Это был настоящий праздник души. Всю последующую ночь я любил ее жарко и пламенно и корень мой, казалось, не собирался расслабиться хоть ненадолго, вонзаясь и вонзаясь, извергаясь раз за разом и продолжая рваться вперед. Лишь на рассвете мы уснули уставшие и счастливые...
Во второй раз это произошло так. Добираясь ранней осенью из Бармашова до Херсона, я остановил попутный ЗИЛ. В кабине места не было, и я согласился ехать в кузове более чем на половину загруженном яблоками. Там же на их груде полулежал и грузчик — русый, поджарый кобелек лет 25-ти, одетый лишь в шорты и сандалии. Я умостился рядом с ним, больше было негде. Закурили, вяло перебросились несколькими фразами и затихли. Погода стояла солнечная и ясная, ветра почти не было. Машина не спеша пожирала километры расплавленного шоссе, урча и покачиваясь. Ехать было далеко, и я расслабился под жаркими лучами солнца, овеваемый легким ветерком, объятый невероятно свежим ароматом зрелых фруктов. Помню редкое чувство бьющей через край жизнерадостности, охватившее меня в тот по-летнему яркий день, когда солнце, казалось, решило на прощание заключить людей в свои пылкие объятия перед длительным расставанием.
Развалившийся рядом парень дремал, тихо посапывая и покачиваясь в такт машине, постепенно склоняясь к моему плечу. А дальше все развивалось по хорошо известному вам сценарию. Сначала голова его легла на плечо, затем сползла на грудь и на живот, пока не очутилась на давно взведенном корне. Какое-то время мы поиграли в непонятку, наслаждаясь тактильными ощущениями... Затем он будто во сне улегся боком и я ощутил на стволе сквозь легкую ткань брюк горячее дыхание и касания мягких губ. Одна моя ладонь легла на жесткие кудряшки головы. Вторая, скользнула по загорелому плечу и ложбинке позвоночника, и юркнула под шорты, гладя и массируя его восхитительно упругие и пушистые булочки.
Разыгрывать случайность происходящего более не было нужды. Парень быстро добыл мой корень из-под одежды и прильнул к нему прохладными губами. Рот его, в отличие от воробышкиного клювика, был гораздо более вместительным, под стать пугачевскому. Он немедленно вобрал в себя головку и, покачиваясь, принялся внедрять ее все глубже.
Пальцы мои тем временем проникли к его лохматой промежности. Нащупав под кожей твердый валик основания члена, они углубились во влажное от жары, но чистое ущелье, пока не коснулись нежного, слегка пульсирующего ануса. Ощущения от умелых ласк его губ, от горячей влажности пещерки, одуряющий запах яблок погружали сознание в сладостную негу, и я плыл и плыл в ее волнах. Парень чередовал глубину заглота с силой сосания, умудряясь даже чего-то там вытворять язычком. Движения его головы становились все активнее, доводя корень до предельного накала, и мы с машиной помогали ему в достижении желаемого, чем могли, пока не разверзлись хляби семенниковые и я уже сам, бешено напяливая буйную головушку на чресла, не изверг в нее свои как всегда щедрые соки. Парень жадно поглотил все до капли и принялся
