абсолютного счастья на красивом мужском лице, сменяется гримасой адской боли; как наполняются слезами голубые глаза, так всегда досаждавшие мне вечным выражением детской невинности. Каким другим, магически-притягательным, всегда был для меня взгляд Сергея — порочный, холодный...
Вначале Вальтер был в таком шоке, что даже смотрел некоторое время на экран, смотрел, как замахивается и методично терзает Сергея окровавленным кнутом, смотрел на его лицо, искажённое нестерпимым страданием. Потом он всё-таки закрыл глаза и только слушал свист кнута и крик своего обожаемого братца.
Я посидела минут пять — ждала, чтоб Вальтер умолял меня его избавить, но он молчал. Мне стало скучно. Я ушла.»
* * *
— Мой брат был сильным, как медведь. Мои наручники прочны, но Вальтер мог бы разорвать цепочку, но, видимо, лишился сил от боли. Сердце его не выдержало — он меня покинул. Покинул навсегда.
Сергей курил и пауза тянулась. Он на меня взглянул и высказался:
— Скажу тебе, ты ж врач... — он горько усмехнулся — Жизнь не однажды становилась мне поперёк горла, но я упрямый, не сдаюсь...
Мой информатор встал, достал коньяк из шкафа и не скупясь налил в большой бокал. Вернувшись, он поставил янтарь-в-стекле передо мной, на стол, и мягко произнёс:
— Ты очень бледный. На, выпей... — он сел в своё кресло и качая головой, сказал:
— Ты, доктор — идиот, что выслушал меня. Она и так питалась твоим страхом, а с этих пор и вовсе съедешь, ей на радость.
Я пил коньяк и обжигался. Я был в неведении, что Сергей... опять пророчествовал.
Такси трясло, меня слегка мути...
п р о б е л
... Я сломал вторую ампулу и роковая смесь ушла на дно прозрачного водоворота чая. Я знал давно, что это средство — неторопливый, но очень надёжный провожатый туда, откуда нет возврата... Принимая его внутрь, человек вступает в договор, который нельзя расторгнуть — антидота нет.
Она держала чашку и задумчиво пила, сжимая голубой фарфор своими белоснежными, изящными пальчиками. Не в силах оторваться, я смотрел на струи её золотых волос и на её прекрасное и нежное лиц...
п р о б е л
... Она лежала и смотрела вверх, движения её замедлились, голос стал тише:
— Я чувствую, что ухожу... Я знаю, это ты... и я благодарю тебя, любимый, за эту милость. Благодарю тебя за то, что ты меня остановил.
Я сидел сгорбившись и слушал.
— Я прочитала твои книжки. Теперь я знаю, что за демоны меня влекут. Мне кажется, у меня есть ещё немного времени, я расскажу тебе...
В детстве я обожала деда — этот человек любил меня всем сердцем и моя взаимность была сильна. Он был геолог, ездил в экспедиции на север и отморозил ноги. Инвалидом он не стал, но постоянно чувствовал изматывающую боль. Она всегда была в его глазах, а после... смерть бабушки наполнила его глаза душевной болью.
Ваша наука говорит, что взрослые влекутся к образам из детства; не понимая, возбуждаются родительскими качествами, которые присущи их партнёрам... Теперь мне стало ясно, почему мужская боль меня так возбуждает, и страшно то, что началось всё с малого, но после... Я начала срываться в изуверство. Я не могу остановиться, это — как наркотик.
Я так страдаю, мне невыносимо жаль: тебя, Сергея, Вальтера, Олега...
Больше она мне ничего не говорила. Она запела:
— Ой ты степь широ-о-о-ка-а-я, степь раздо-о-о-льна-а-я, ой ты, волга — ма-а-а-тушка-а, волга во-о-о-о-льна-я...
Я никогда не слышал, как она поёт. Текучая, распевная мелодия вливалась в меня своей чарующей печалью. Голос её — сильный, редкой красоты и выразительности, плыл в пространстве и сминал моё сознание отчаянием пустоты. Лорелея...
Лорелея — это твоё истинное имя. Я тот рыбак, который слышит твой манящий голос и моё сердце разбивается о твой утёс.
Песня стихала, голос увядал и наконец повисла гробовая тишина. Я жаждал наказать себя — взял нож, отрезал её волосы и сплёл себе удавку, но Лорелея милосердно отказалась
