снова — и продолжали хохотать. Смеющиеся лица были совсем близко, и жаркие волны смеха обжигали кожу...Тяжелая коса Маши, стянутая на макушке, размоталась и упала на Медведя. — Бог мой! Где такую косу купила? А? Признавайся!..Они продолжали смеяться. Медведь вертел в руках Машину косу, грыз ее, как колбасу, взвешивал и тыкал пушистым кончиком Маше в нос: — Пятнадцать кило, не меньше... А если расплести? А ну-ка... — он взялся было расплетать, но Маша шлепнула его по рукам: — Дайте сюдой! Умеючи надо! Еще тут лысой остануся из-за всяких тут! — и, вздрагивая от смеха, стала ловко расплетать косу. Она делала это помногу раз на дню, и пальцы ее выполняли привычное дело быстро, будто не было ни вина, ни смеха.По мере того, как коса расплеталась, Медведь тянул к себе освобожденные локоны, играясь ими и подбрасывая вверх. — Снег, снег, золотой снег! — говорил он.Маша смеялась, но уже не так громко, и улыбалась иначе. Она не протестовала, и вскоре вся ее роскошная грива была во власти Медведя. — Бог ты мой! Это же в музей!... Это же чудо природы! В красную книгу! — бормотал он. — У вас в Закоптееве много таких еще? Для меня не осталось? — спрашивал он, купаясь в волнах золотистого пуха. Встав возле Маши, он присел на корточки и подставился ее волосам, льющимся ему на лицо, как водопад. — Ты чудо, ты знаешь это, кукла Маша? Ты красивая и рыжая, как солнце. Ты чудо-растение. Ты аленький цветочек. Ты подсолнушек. Ты чудо-чудо-чудо-чудо-чудо!... — приговаривал он, ероша ей волосы.Подобравшись вплотную к корням, он стал массировать ей кожу на голове. Маша закрыла глаза. Его пальцы вгоняли в нее томные волны, размывающие тело и мозг...Внезапно Медведь нагнулся над ней сверху.Перевернутая его физиономия отпечаталась в глазах Маши, вопросительно смотревших на него. Вытянув губы трубочкой, он коснулся ее лба. Руки его мягко обхватили Машу... — Ты любишь, когда тебе делают так?..Между губ Медведя, снова и снова целующих ее в лоб, сновал влажный язычок, щекочущий ей кожу.Маша застыла, как камень. Тело не слушалось ее, горло перехватило, как на морозе... — Чего же ты молчишь, кукла Маша? — шептал ей Медведь, заходя спереди и склоняясь к ней. Маша похолодела, ожидая поцелуя... но вместо того Медведь вдруг прильнул к ее уху.Это было так неожиданно, что из Маши вылетел хрип, низкий и рокочущий, как рычание. — Ты перепутала, — шептал он, облизывая ей ухо и затылок, — это я Медведь, а не ты. Чего ты рычишь? Ты должна пищать, тоненько-тоненько так... знаешь, как куклы?Он прикоснулся к какой-то точке, чувствительной, как оголенный нерв, и Маша действительно запищала. Тело не подчинялось ей; разрыхленное вином, оно отзывалось дрожью на ласки Медведя, и Маша бессознательно подставлялась его губам.Дальше было, как во сне. Медведь обласкал ей шею, ушки, ключицу — и начал расстегивать платье. Рука его забралась под тонкую ткань...Маша застыла. Пальцы Медведя ползли к ее груди, и чем ближе — тем холоднее было в сердце Маши, и тем слаще был этот холод; и когда Медведь коснулся набухшего бугорка, а затем сдавил его и стал нежно-нежно мять, крутить и мучить, как живую пуговицу — Маша принялась гудеть, утробно и низко-низко, как электробудка... — А теперь нам надо привстать, девочка Маша... — Медведь подтолкнул ее, и Маша покорно встала, подняла руки и дала снять с себя платье. — И это нам тоже ни к чему, — Медведь потянул с нее трусики. — Уууу, какие заросли! Тут водятся медведи?Маша не сопротивлялась, а только думала — вот, пришло время... Медведь, не мешкая, ловко залез ей в срамоту — и не успела Маша вздохнуть, как его пальцы завибрировали на самой беззащитной, самой чувствительной точке ее тела, вынудив ее изогнуться дугой. — Оооо, ооуууу, — басом ныла Маша, раздвинув ноги и подставляясь Медведю. — Оооу, как хорошо! — вырвалось из нее, когда
