Медведь прильнул губами к ее соску. Одна рука его ласкала ей срамоту, другая подминала и месила ее грудь. — О! заговорила! — сказал Медведь, не выпуская Машин сосок изо рта, — Ты голая говорящая кукла? Да? Какие у тебя восхитительные сосалки, кукла Маша! Какое у тебя огромное, мягкое, вкусное вымя, козочка моя, буренка деревенская... как же вкусно его доить! Вкусно, вкусно, вкусно, вкусно, вкусно, — приговаривал он, истязая Машину грудь, а Маша хрипела басом, лопалась и стекала к низу живота тягучей патокой, жаркой, как лава.Медведь в самом деле будто бы доил ее. От такого доения Машу выгибало дугой, и в глазах плясали цветные круги. — Сладкая, сладкая, сладкая, сладкая дойная буренка, — приговаривал Медведь. Рука его хлюпала в мокрой срамоте Маши, массируя ее по кругу. Невыносимый массаж этот становился все быстрей, горячей, и Маша чувствовала, как закипает в ней волна телесного жара, разливаясь по всему ее телу, по всем нервам и жилам... — ... Ню, ню? — сюсюкал Медведь Маше, вдруг прекратив ласки. Он взял руками ее за щеки и вглядывался в нее взглядом, выжигавшим Машу, как лазер. Одна рука его была в густых Машиных соках, как в меду, и липла к ее щеке.Маша застыла на пороге оргазма, садистски прерванного, и дышала тяжело, будто примчалась пешком из Закоптеева в Питер. — ... Ну? Хочешь продолжения? Хочешь, моя пушистая? Еще не поздно. Я ведь не насильник. Все добровольно. Одевайся, уходи, если хочешь. Хочешь? Хочешь??? Считаю до трех. Рррраааааз... Двээаааааа... — Медведь прижался носом к носу Маши, кривляясь ей, как ребенку, — Два с половиииинкой... Два с четвертииииинкой...Вдруг он ловко ухватил ее за спину и под коленки, поднял — и взял на руки, выпалив при этом — Три!Его возглас совпал с воплем ошеломленной Маши, повисшей у него на руках. — Все, кукла Маша, теперь поздно. Теперь я... теперь нам будет жарко. А? Страшно? Страаааашно? — дразнил он ее, неся к кровати. — Вот так... и ножки врозь, — бормотал он, мягко укладывая Машу, обалдевшую от желания и от того, что с ней обращались так умело и властно.Он залез к ней, потрясая огромным членом... но вдруг нагнулся и хитро подмигнул Маше. — Медку бы, — сообщил он, пристраиваясь ртом к ее гениталиям. — Ведведи лювят вед! — бормотал он, всосавшись в ее бутончик, набухший сладостью, как спелая хурма.Маша ухнула от неожиданности — и через минуту билась и каталась на кровати, умирая от тока, пронзившего ее тело. «Что вы... что вы дел... аааааоооуу!» — выла она; все нервные окончания ее зияли и искрили, как оголенные провода, и утроба набухла влагой, обжигавшей, как живое солнце. «Товко не говови, фто ты никовда не флыфала пво куни» — мямлил Медведь, вылизывая ей половые органы. Эта ласка обволокла Машу такой сумасшедшей сладостью, что оргазм, огромный, щедрый, влажный, прямо-таки хлынул из нее, брызнул, как гейзер, залил ее радужной патокой, зажег сладкие голубые искры в теле — и понемногу, по капельке вытек из нее, освобождая тело от жара... и только тогда Маша осознала толчки, сотрясавшие ее снизу.Она не заметила, когда он раскупорил ее, не поняла, когда стала женщиной; был только шок от оргазма, от боли и от того, что ее УЖЕ трахают, трахают взаправду, вот прямо здесь, сейчас... «Вот оно», думала она; «вот и свершилось... Господи!» Это были и не мысли даже, а тени, обрывки мыслей, обугленные ... сексуальной мукой, как клочки бумаги в камине. Оргазм дрожал в ней где-то у самого выхода, набухая новыми соками, — и Маша уже чувствовала в себе твердое, требовательное, чувствовала, как оно распирает ее, разжигая скребущую боль и желание... — Мммммммммм!... — металась она, уворачивая лицо от губ Медведя. «Голая, голая, голая! трахают, трахают, трахают, трахают», — стучало в ее голове; вдруг ей стало страшно и брезгливо, будто она увязла в паутине... но все смыла новая волна сладости, и Маша растаяла в
