кто же? — я сидела, не стесняясь своей наготы.
— Тот, кто познал все.
— Я не понимаю.
— Женщина, может стать творческой, только сначала развив в себе чувственность, понимаешь? — он проникновенно и глубоко посмотрел мне в глаза.
— Я получила первый урок сегодня? — я невесело усмехнулась.
— Нет, это было просто знакомство.
— Значит, будет первый? — я спрашивала уже в нетерпении.
— Я дам тебе задание и выполнив его, ты получишь свой настоящий первый урок.
— Что мне надо сделать?
— Начать сначала, девочка, — старик секунду помедлил, а потом спросил — Ты рисовала мертвую природу?
— Я не поняла?
— Натюрморт — мертвая природа.
— Да.
— А ты рисовала живых людей?
— Конечно, я рисовала живого человека.
— Но ты ведь рисовала живого человека так же, как и мертвую природу, верно?
— Да...
— Это потому что ты ни разу не попыталась представить себя тем, которого рисовала. Как может артист играть того, о ком понятия не имеет? Никак! C художником та же история. Вот кем был человек, которого ты рисовала?
— Я не знаю, на курсах это была обнаженная натура, женщина.
— Ты даже не подумала, что может заставить женщину голой позировать десятку-другому бездельников?
— Нет.
— Тогда влезь сама в шкуру натурщицы, это будет твой первый урок — он сказал это и ушел, шаркая и вздыхая
Я осталась, пораженная случившимся. Медленно встав, я вернулась в комнату, накинула халат и стала пытаться разобраться в произошедшем. Только что я удовлетворила себя на глазах развратного старика, выслушала лекцию, да еще получила задание. Я подошла к зеркалу, взглянув на себя. На меня смотрела задумчивым взглядом нераскаявшаяся грешница в домашнем халатике.
Глава 2
Наскоро поев, вся в размышлениях о практиках познания сути искусства через работу натурщицей, я решила выбросить пищевые отходы, которые, надо сказать, изрядно накопились. Осторожно, брезгливо, двумя пальцами я вытащила из ведра мертвенно-черный наполненный помоями мешок, вышла за дверь но, не доходя до мусоропровода, услышала молодые голоса на лестничной клетке.
Так, так, так, опять местные детки, почувствовав летнюю свободу, бездельничают или даже курят у нас в подъезде, их гоняли все, даже я, но они просто облюбовали нашу лестничную клетку. Я тихонько подошла и остановилась с мешком в руках, в халатике и тапках, глядя на подростков с лестничной клетки своего этажа. Они заметили меня моментально, четверо мальчиков школьного возраста как один повернулись в мою сторону, один из них смущенно спрятал сигаретку в кулаке, двое продолжали курить, как ни в чем не бывало. Последний, чуть в стороне, так и застыл у стены с мелком в руке, вероятно, не дописав какую-то гадость, возможно, это было слово Россия, впрочем, я не разглядывала.
— Мальчики, мы же договаривались... — начала, было, я, но поняла, что смотрят они на меня больше из любопытства и никуда по-хорошему уходить не собираются. Я хотела было, махнув на них рукой, уже уйти, но задержалась, глядя на ребят. Я стояла и смотрела на них, вдруг я сделала шаг и медленно стала спускаться по лестнице к ним. Ребята всполошились, как стайка воробьев. Не доходя до них несколько ступенек, я выжидательно остановилась.
— Уходим ребята! — бросил один из парней, уже наметившийся поспешно скрыться.
— Нет! — строго сказала я.
Ребята остановились в нерешительности. И вдруг мое сердце сильно и часто забилось. Я почувствовала, точно прикасаюсь пальцами, вижу, слышу, ощущаю что-то запретное, скрытое, обжигающее сладостью. Я внезапно, всем духом словно разрешила себе, дала волю. И нельзя было понять, как случилось, что в то же мгновенье я была уже по эту сторону. Строгость, ледяная стеночка растаяла дымкой, такой же, как дым сигареты. Только билось сердце, легко кружилась голова, и во всем теле веселым холодком сама собою пела музыка: «Я живу, люблю. Радость, жизнь, весь свет — мои, мои,
