никогда не был), и он целился из бинокля в заморских дамочек, переползая на брюхе по пересеченной местности пляжа и оставляя за собой на песке неглубокую борозду.
При одном воздержавшимся ...
(Пелагея), и одном голосе «против» (баба Алевтина), решение было принято единогласно, и Евдоким решительно сорвал семейники с тощего зада, гордо краснея и глядя в синюю даль. Его жена медленно освобождалась от тяжелого купального снаряжения с грацией слона в посудной лавке, бросая томные взгляды на африканского вождя. Пелагею заворожил его символ власти с первого взгляда: этот скипетр ей захотелось держава.
Бабка Алевтина раздеваться категорически отказалась. В качестве разумной альтернативы она напялила на себя белую «ночнушку» — прямо на голое тело. Ее тут же обстреляли из водяных пистолетов и пластиковых бутылок местная детвора, и она стала похожа на победительницу конкурса «мокрых маек» образца 1940 года.
Валентина тут же стала прохаживаться по берегу, так отчаянно вертя бедрами при этом, что у некоторых приматов начинала кружиться голова. Затем она принялась собирать ракушки, приседая и нагибаясь в таких замысловатых позах, что со стороны казалось, будто у нее полностью разрушен вестибулярный аппарат. Мужики сбились в небольшое стадо, и медленно трусили за ней, все как один становясь самодержцами, а иногда — двумя руками.
Братик Петр робко прятал гениталии в ладошках, пока гордая сестричка шла по берегу свободно... Вдруг сзади кто-то обнял его, отводя руки от естества, и он почувствовал влажные грудки, которые уперлись ему в спину. Чей-то грудной голос сказал:
— Hola, hermoso! (Привет, красавчик! исп.)
— Здрасте... э-э-э, Hola, — Петя слегка растерялся от неожиданности.
Его мужское достоинство стали перебирать нежными пальчиками, и оно не замедлило увеличиться в размерах. Парень обернулся, чтобы посмотреть, «кто это там хулиганит?», но его губы сразу утонули в горячем поцелуе смуглой испанки, которая стала ласкать его член с удвоенной силой. Он завел руки за спину и нащупал упругую попку, которая стала волнами двигаться в его руках. Петр попытался просунуть руку ниже, но девушка змеей скользнула вокруг его тела, и через секунду уже сосала его член, стоя перед ним на коленях в горячем песке.
Это была длинноволосая испанка потрясающей красоты, с пирсингом на обеих бровях. Она лизнула его головку и улыбнулась: ее язык тоже украшал маленький шарик.
— De donde eres? (Откудаты? исп.)
— London is the capital of Great Britain, — уверенносказалПетр.
Девушка залилась счастливым смехом, не выпуская Петра из рук.
— Are you from Russia?
— Да, — ответил Петр, гордясь своими лингвистическими способностями: испанская девушка поняла его с полуслова.
— Cómo te? Mi nombre Konchita! (Как тебя зовут? Мое имя Кончита! исп.)
— Нет еще, но скоро кончу, — согласился он.
Пока Петр познавал особенности испанского языка (с шариком) на собственном члене, его семья разбрелась кто куда, утопая в горячем песке, разврате и свальном грехе. Дед Григорий, выпрыгнув из засады на семью почтенных бюргеров, достал из трусов свой флагшток, и, тыча в сторону фрау, потребовал от нее безоговорочной капитуляции. Речь его была невнятна (вставная челюсть осталась в палатке в баночке), но обилие матерных идиом и недвусмысленных жестов не на шутку напугало туристов из Баварии, и они решили сдаться без боя.
Пока суровый дед тряс стариной во рту германской пленницы, вколачивая в голову фрау прописные истины о несокрушимом превосходстве народа великой страны (что русскому хорошо — немцу смерть), его бабка Алевтина двинула с ответным визитом в соседнюю палатку. Там веселая семья французов совокуплялась таким замысловатым образом, что, по ее мнению, помощь им была просто необходима — бабка была непризнанным народным целителем по лечению эпилепсии и припадков.
Неверно истолковав ее участие в ебле, галантный француз
