утро.Афраний лежал на полу, боясь шевельнуться. Все-таки он встал, кряхтя, на вялые, непослушные ноги.«Камилла... Камилла... голая... невредимая... я умер... она любит меня... она не против... она умрет... Камилла... Камилла... христианский бог... чудо... я дурак... Камилла...» — носилось в его голове. Мысли и образы перепутались в ней безо всякой связи, и Афраний подумал, что сходит с ума.Были ли кровавая туша на кресте и черная молния в его теле пьяным бредом, или же явью, — он не знал этого. Его смертно тянуло в камеру к Камилле — и, хоть он и боялся вновь увидеть изуродованную тушу, ноги снова привели его к камере. Закрыв глаза, Афраний вошел, замер на пороге... — Приветствую вас, господин вояка! А знаете, я ведь даже и рада вас видеть! — услышал он слабый голос.Открыв глаза, он увидел Камиллу на кресте — голую, целую и невредимую.Подбежав к ней, он отвязал ее, осторожно поддержал ее обессиленное тело, усалил к себе на колени — и без лишних слов прильнул к ее губам.Он уже знал, что она не помнит его самоубийства; что на дворе снова, в третий раз — утро 8 марта, — силой христианского бога, винных паров или чего угодно еще... И он не хотел тратить время на слова и выяснения.Камилла была изумлена; но ласки Афрания были нежными, совсем не грубыми и не насильными, страстными, заботливо-требовательными, — он ласкал ее, как ребенка, возбуждаясь при этом до безумия; и Камилла очень скоро начала отвечать Афранию. Она стала легонько целовать его, покусывать ему губы и нос, жалить его кончиком языка, а затем и лизать плашмя, как кошка котенка, обвивать его руками и ногами, и вьющейся своей гривой, и всем телом...Они опомнились, когда Афраний уже тыкался вздыбленным бивнем в бедро Камиллы, а его рука с силой мяла складки ее липкого лона, истекающего медом. Камилла, извиваясь в его объятиях, как угорь, все же отталкивала его, с детским ужасом глядя на огромный фаллос: — Нет, Афраний... АФРАНИЙ!!! — кричала она сквозь стон. Агатовые ее глаза стали совершенно сумасшедшими, губы дрожали... — Афраний! Не потому, что я... что ты мне противен. Нет. И не потому, что я гордая. Видишь, я честна с тобой. Ты тюремщик, я в твоей власти, но ты не противен мне... Ты видишь и сам, не так ли? Афраний, мы... Нас должен соединить Бог. Нужно, чтобы наше... — «... Чтобы наше чувство было угодно Богу. Иначе я не могу» — продолжил Афраний, помнивший этот монолог наизусть. — Так? — Так. — Камилла удивленно смотрела на него. — Ты и сам все знаешь. Я... я хочу этого. Марк!... Я хочу быть твоей. Да... Я мечтала, чтобы мы были мужем и женой, как заповедал Христос. Глупо стыдиться, глупо бояться говорить это — ТЕПЕРЬ. Ведь мне осталось жить всего несколько дней... — Нет! Камилла, нет! Нет! Но я не понимаю... — Если мы сделаем ЭТО сейчас... Это будет грех, понимаешь? А так мы... мы будем вместе и после смерти. Тогда не страшно и умирать. Ты не понимаешь, Марк Афраний, честный мой вояка, ты... но ты же умен! Ты умен, ты должен понять...Афраний действительно мало что понимал — кроме того, что хочет голую Камиллу до одури, и Камилла любит его, и все это не сон... Но он понимал, что христианский бог вернул ему Камиллу, и что с богом, который запросто вертит временем, как рулем галеры, лучше сохранять хорошие отношения. Мысль о том, что этот бог снова может отобрать у него Камиллу — хотя бы и после смерти — была невыносима для него. — Объясни мне, Камилла, и я пойму.... Я сделаю все, как ты скажешь, и как хочет твой бог. Объясни мне...Вскоре стражник был послан за христианским пастырем, служившим тайные обряды в городке, а другой стражник — за бочкой воды и амфорой вина.Стражники, не раз сеченные по приказу Афрания, не задавали лишних вопросов и делали то, что им прикажут. Пастыря — дряхлого старика, до смерти перепуганного — привели через полчаса. Он потребовал, чтобы голой Камилле прикрыли
