уверен, ты отличный директор. Видела, как я тебя испугался? У тебя очень солидный вид... — В управлении меня это... Как со шлюхой какой-нибудь... Или орут, издеваются... Родители с дерьмом мешают... Ты думаешь, у меня сердце не болит за твоего Андрея? Думаешь, меньше болит, чем у тебя? — Ну прости меня, Ксюш, я был неправ. Простишь? — Не знаю... Гээээээээээ!..Новая порция рева была уже невыносимой. Позабыв о приличиях, я сгреб Ксению Эдуардовну, несчастную девочку Ксюшу, — и стал покрывать поцелуями заплаканные щечки, а потом и лоб, и ушки, и шею...Мой порыв был неожиданным и для меня, и для Ксюши.Наверно, поэтому она не оттолкнула меня сразу... а через секунду уже было поздно. Уже поцелуи были уместнее слов, и Ксюша подставлялась мне, и запрокидывала головку, и я чувствовал, как стремительно тону в ней, как в горячем водовороте. Ксюшенька пахла тонкими духами, как ландыш... — Ксюша... Ксюшенька... Ну не надо... Ты же славная... Ты замечательная... Ты чудная такая девочка... талантливая... красивая... Ты же чудо... Не плачь, Ксюшенька... — говорил я ей, обцеловывая нежную кожу, соленую от слез. Ксюша уже не всхлипывала, а только шумно и часто дышала — тем чаще, чем сильнее я целовал ее, сходя с ума от ее леденящей прелести. Губы мои щекотали нежную шейку, ключицу, спускались ниже, ниже...Хмель ее тела ударил мне в голову, и я позабыл обо всем на свете. Не прекращая целовать ее, я расстегнул блузку, нащупал нежную кожу под ней... Ткань понемногу сползала с плеч, тоненьких, славных, и открывала два молочно-пухлых шара, стянутых кружевным бельем... — Не надо... — робко шептала Ксюша, когда я расстегнул сзади. — Не надо, пожалуйста, — хрипло просила она, когда я потянул бретельки с плеч, спустив белое кружево вниз и освободив шары из плена.Выпущенные на волю, они заколыхались и уставились на меня отвердевшими пиками. Никогда я не видел такой большой и трогательной груди... — У вас слишком роскошная грудь для директора, Ксения Эдуардовна, — говорил я, втягивая в себя нежный сосок и сдавливая пальцами другой.Ее груди — мягкие, податливые, как колобки — вздыбились вверх и вибрировали под моими пальцами, упрямо выпирали вперед, царапали набухшим соском мне щеку... Это было невыносимо. Смертельно хотелось нырнуть в эту бессовестно-тугую плоть, окунуть туда горящий ствол, утопить его в сладком океане...Никогда еще я не был так пьян женским телом. Ксения Эдуардовна давно уже скулила, шепча время от времени «не надо», а пальцы ее бессознательно ерошили мне волосы. — Не бывает таких сладких директоров. Таких нежных-нежных... вкусных... — бормотал я, мучая тверденький сосочек и заставляя Ксюшу хрипеть и биться в моих руках.Где-то там, на задворках сознания, я понимал, что все это не лезет ни в какие ворота. Да и Ксюша понимала... Но... пухлые полушария, набухшие от любви, и все Ксюшино теплое тело, полураздетое, трепещущее, и невидимые искры, трещавшие между нами — все это было и сильнее, и важнее, и... Нас тянуло друг к другу так, что мы дрожали жадной, смертной дрожью, и в ушах звенело, как перед обмороком.... Все-таки я оторвался от нее и глянул в блестящие, сумасшедшие глаза. Ксюшенька вся растрепалась, мордочка ее была измазана растекшейся тушью, рот полуоткрыт, как у маленьких детей, когда они удивляются или переживают...Я спросил взглядом: «да?» — Не надо... — снова шепнула Ксюша... но взгляд ее кричал мне — «ДААААААА!...» — и я прильнул к ее губам.Ксюша моментально ответила мне — жадно, отчаянно... подалась навстречу — и я почувствовал, что меня уже нет, а есть только губы, и языки, и тела, и неизбывная сладость, обволакивающая меня сверху донизу, как засахаренный орех...Девочка совершенно не умела целоваться, но хотела меня так зверски, что искусала мне все губы. Мы тащили друг с друга шмотки, не прекращая поцелуя, тянули и рвали прочь проклятую
