— Ну что мы с тобой наделали, волчонок? Это я во всем виновата... Нам нельзя было этого делать! — Почему? — искренне недоумевал я.Это пробуждение было самым сладким и счастливым в моей жизни: большая, теплая Анни под боком, голая, ласковая, мягкая, как мама... — Почему? Ведь я тебя люблю, — говорил я, обнимая Анни и целуя ее в шею.Я не думал о том, КАК я любил ее: любил, и все. Она была для меня и мамой, и старшей сестрой, и любовницей, и учителем, и лучшим другом, и королевой... Мне уже не было стыдно от нашей наготы — наоборот, она казалась мне естественной и необходимой: нежно, близко, тело к тело — чтобы ощутить родное тепло... — Я тоже люблю тебя, волчонок. Но ты не понимаешь...Я не понимал, и не хотел ничего понимать, потому что был счастлив, как никогда в жизни. Взрослая, сексуальная, блистательная Аннабель была нежной Анни — МОЕЙ Анни. Я свято верил, что теперь она будет рядом со мной всю жизнь.Избыток ласки, оглушившей нас этой ночью, распалил меня, и я требовал еще, еще и еще. Я рос в жестоком мире, я не знал ласки со смерти матери — и изголодался так, что стал совершенно ненасытным. Я не отлипал от Анни, я лез к ней так, будто мне было не тринадцать лет, а пять; я хотел сидеть только у нее на коленях, как слюнявый карапуз, я игрался ее волосами, подлизывался к ней, как щенок, прижимался к ней и втихаря плакал от счастья.Анни оделась сама и заставила одеться меня, но я все время норовил расстегнуть ей курточку, не понимая, почему это нельзя; и наконец, Анни сдалась, и я добыл из курточки ее сиськи и впился в них, как в любимую игрушку. Я целовал их, мял, дул в них, как дуют в нос собаке, вылизывал их сверху донизу, сосал набухшие соски, как леденцы, — и наконец Анни, шептавшая мне сквозь стон «что ты делаешь? ну что ты делаешь? хватит! прекрати! волчонок, слышишь? аааа...», сделалась пунцовой, а голубые глаза ее снова стали сумасшедшими. Она вскочила передо мной: — Волчонок, ну так же нельзя?!.. — Почему? — Потому что... аааа... — и я, ликуя, увидел, как она снимает штаны, оголяя заветную щель. — Говоришь «нельзя», а сама раздеваешься! — Волчонок, я не могу... Иди сюда... — стонала она, ложась на мою койку и раздвигая ноги. Холодея от предчувствия блаженства, я сбросил одежду и, потрясая каменным писюном, залез на Анни.Она лежала передо мной — голая, доступная сверху донизу... Впервые передо мной была ее распахнутая щель. Недолго думая, я прильнул к ней ртом... — Ааааа! Что ты делаешь? Аааоооууу! — выла Анни, выгибаясь, как ящерица — а я, видя, как ей это приятно, с утроенной энергией лизал соленую горошинку, обжигавшую мне рот металлической горечью. Вскоре Анни, вопившая, как мартовская кошка, потянула меня наверх — «иди сюда, иди скорей, скорей!» — и я заполз на нее. Она нащупала мой писюн, взяла его, вставила в себя — и надавила руками мне на попу: — Ты понял, как делать?..Но я уже погружался в Анни, подвывая от кайфа. Писюн обволакивался нежной мякотью, и мне казалось, что у меня между ног цветет сказочный цветок. «Еще, еще... быстрее!» — шептала Анни, наподдавая мне бедрами, и я ускорял ритм, держа ее сиськи и улыбаясь ей, а она все стонала и шептала, закатив глаза — «быстрей, быстрей, волчонок! еще, еще... аааа... еще быстрей, еще! Еще!!! Еще-о-о-о-о-о!... Ааа... аааааа... ааааааа... АААААААООООУУУУУЫЫЫЫ!!! Аа! Аа! Аа!...» — орала она, раскрыв рот, а я орал вместе с ней и изливался в нее сладкими плевками, пока не рухнул ей на грудь.Такого абсолютного, безбрежного счастья я не испытывал никогда.Так прошел день, другой, третий... О днях мы знали только по часам: в космосе царила вечная ночь, да и окон в космолете не было. Он садился на разные планеты, а мы не выходили из нашей каюты и изводили друг друга ласками, восторгами, запретами, мольбами, наготой, оргазмами, обидами и примирениями. После нескольких безуспешных попыток пресечь наши
