мне на плечо, и я сел на койку, а она — напротив меня. От нее струился тонкий, щемящий аромат духов, и я вдруг понял, что от меня воняет мусорником. Я покраснел, а она сказала мне: — Просто я поняла, что тебе нужно лететь. ОЧЕНЬ нужно. Я правильно поняла? Вот и все. У меня как раз был лишний билет... — А как же твой... попутчик? Я же на его место?.. — Нет никакого попутчика. Просто я люблю летать одна, вот и все. Я купила всю каюту, а потом увидела тебя. Ты скажи лучше, как тебя зовут? Меня — Аннабель. Зови меня Анни... — А меня Горгодамбор! — гордо изрек я и, увидев, как вытянулось лицо Анни, поспешно добавил: — Зови меня Гор. — Ну, вот и познакомились, — улыбнулась Анни. — Здравствуй, Гор! — Привет, Анни! А почему ты вот так просто впустила меня? Ты же не знаешь меня! Вдруг я что-то плохое сделал, и убегаю? Вдруг я вор? Тебя могут посадить за то, что ты со мной? — затараторил я. — В самом деле, — почти серьезно сказала она, — вдруг у тебя за пазухой чемодан с бриллиантами?Ее губы вдруг растянулись в улыбку, и мы оба прыснули. — Просто я видела твое лицо. Еще там, в космопорте. Мне кажется, ты парень что надо. Не из тех, кто может делать всякие гадости. Может, я и ошибаюсь, — хотя вообще я редко ошибаюсь.Она уже была моим кумиром, и я доверял ей, как никогда и никому, кроме мамы. Захлебываясь от благодарности, я рассказал ей свою заветную тайну — о живой воде, которая оживит моих родителей.Анни слушала меня, и лицо ее делалось все печальнее. Дослушав меня до конца, она сказала, глядя мне в глаза: — Гор, тебя обманули. Нет никакой живой воды. Это сказка. — Нет! Ты врешь! — задохнулся я. — Не вру, Гор. Это тебе наврали. Нельзя оживить тех, кто умер. Я ЗНАЮ это. — Нет! Врешь! Я оживлю маму и папу! Я найду живую воду! Ты врешь! — кричал я. Анни серьезно и печально смотрела на меня, затем встала — и вдруг взяла меня за руку: — А ну пойдем... — Куда? Я не пойду! Куда ты тащишь меня? — орал и упирался я. Анни вела меня в какую-то комнату, примыкающую к каюте. Она была сильной, как сам черт, и я волочился за ней, как когда-то — за мамой.Комната оказалась душевой. Не обращая никакого внимания на мои вопли, Анни принялась раздевать меня. Я орал и брыкался, как дикий жеребец, но Анни распаковывала меня властно и заботливо, и вскоре я подчинился ей, подвывая от обиды. Минута — и Анни стащила с меня штаны вместе с трусами. Я остался голым. Маленьким, голым, вонючим карапузом — на глазах у прекрасной женщины...Кроме всего прочего, мне было ужасно стыдно. И за вонь, и за голый писюн, вскочивший на глазах у Анни, как пушка. Ни одна женщина еще не видела меня голым. И я не видел голых женщин — только на картинках...Анни включила душ. — А теперь отвернись, — сказала она, потянув с себя накидку. Сердце мое замерло... — Да? А ты не отворачивалась, между прочим! Кто тебе разрешил раздевать меня? Вот и я не буду отворачиваться! Не буду! Буду смотреть! — кричал я, все-таки повернувшись к стене. — Я отворачивалась, — возражала она, шурша одеждой. — Я смотрела только... в общем, ТУДА я не смотрела. Так что все по-честному. Не подглядывай! — сказала она, заметив, как косятся мои глаза. — А ну давай-ка!..Она толкнула меня под душ. Горячие струйки потекли по мне, оглушили, одурманили, проникли в меня, растворились в сердце... А тут еще Анни, большая, голая, взяла мыло, губку — и стала мылить меня своими заботливыми руками. Нежно, тщательно, как когда-то мама...Я косился на розовую наготу, распахнутую передо мной, и тихонько подвывал. Мне было и стыдно,... и сладко, и тоскливо-приятно. Никогда еще я не купался в такой нежности... — Не получилось не смотреть, да? — укоризненно говорила Анни, намыливая мне голову. — А мне, между прочим, тоже стыдно. Думаешь, я часто вот так вот — мою мальчиков? Волчонок ты!
