грозно загудела и подкатилась к флаеру. Оттуда сверкнули зеленые молнии, и смельчаки остановились, выкрикивая местные проклятия. — Бежим в космолет. Полиция не может трогать пассажиров. Никто не может. Бежим! — шепнула Анни, и мы побежали. Нас никто не преследовал, но, войдя в космолет, мы услыхали сзади чьи-то визгливые голоса. — Кажется, мы вовремя. Уфффф, — вздхнула Анни, когда захлопнулась дверь каюты, и вдруг прижала меня к себе. — Гор, волчонок мой... Как мне благодарить тебя?Но я молча обнимал ее и тыкался ей в грудь... Через какое-то время я спросил ее: — Кто эти люди? Ты расскажешь мне? — Я не могу, волчонок. Тебе нельзя знать это. — Как?! — От внезапной обиды я даже подскочил. — Я же тебе все рассказал? — Я не могу, волчонок, не могу, понимаешь? Это не моя тайна. Ну, не дуйся на меня, пожалуйста!..Но я обиделся и залез на свою койку. Мне было горько, как никогда: я спас ей жизнь, я так радовался, что она жива-невредима — а она... Анни присела рядом и шептала: — Гор, пойми, я просто не хочу впутывать тебя в это дело. Ты маленький, у тебя вся жизнь впереди... — Я маленький? Я — маленький?! А ты... тоже мне, старуха нашлась! Тебе еще в школе сидеть надо! Сколько, вот скажи, сколько тебе лет? — Много, — сказала Анни. — Больше, чем ты думаешь. Волчонок, ты простил меня?Но я мстительно молчал. Анни, вздохнув, встала с моей полки и легла на свою. Мы молчали в темноте... Вскоре мои веки отяжелели, и я заснул.Проснулся я оттого, что чихнул. Снова был зверский холод, и я попытался закутаться, удерживая остатки тепла. — Волчонок! Тебе холодно? — раздался голос Анни. Я хотел было ответить, но вспомнив, что в обиде на нее, промолчал. — Волчонок?... — Какое-то время Анни прислушивалась к тишине, затем я услышал, как она слезает с койки, идет ко мне... — Двигайся! — Она села на мою койку. Я не шевелился, хоть внутри у меня все замерло. — Двигайся! Вместе теплее. Поместимся! Ну же!..Она толкнула меня, и я наконец подвинулся. Анни легла рядом, щекоча меня волосами, обняла, чмокнула в лоб — и накрыла нас одеялами. — Ну вот, теперь согреемся. Волчонок, волчоночек, иди сюда, сейчас нам тепло будет...Я был в растерянности. Нежность Анни дурманила меня, и мне хотелось прижаться к ней, обнять ее так же крепко, как она меня, ткнуться ей в шею, в волосы... Но я помнил, как она обидела меня, и бычился. Тело у меня было, как коряга — твердое и неподатливое. К тому же мне было действительно холодно, я не мог согреться и дрожал... — Нет, так мы не согреемся, — сказала Анни. — А ну-ка... — Она встала, откинув одеяла, и я услышал шуршание. Что она делает? — Эээ! И так холодно! Ты что?Пытаясь нащупать одеяла, я включил свет. И обомлел: Анни, голая по пояс, снимала с себя штаны. Ее волосы рассыпались по плечам, по спине и падали вниз золотистыми каскадами, а нежные ее сиськи свисали, как два драгоценных шара. Оставшись совсем голой, она выпрямилась и посмотрела на меня, щурясь на свет: — Ну, чего ты на меня смотришь? Не смотри на меня так... Сейчас прижмемся друг к дружке — мигом согреемся. Чего застыл, волчонок? Давай — раздевайся, раздевайся! — И она нагнулась ко мне, свесив пухлые шары грудей, и стала расстегивать мне костюм. Ее волосы падали мне на лицо и щекотали его... — Давай, давай, шевелись, помогай мне!Она стянула с меня курточку; затем я почувствовал ее нежные руки у себя на бедрах, почувствовал, как с меня сползают штаны...Через секунду я был голый, как и она. Томительный стыд, холодяще-сладкий, как мятная конфета, разлился во мне... — А теперь... — Анни нырнула в постель, сгребла меня, прижала к себе, закуталась в одеяла... Ее руки обнимали меня за плечи и за попу; я вдавливался всем телом в ее теплую наготу — и чувствовал, как в горле у меня набухает горько-сладкий комок. Меня накрыла волна умиления, такая
