зонтик — дорогой, почти как все его вещи, очень дорогой зонтик. Пожалуй, стоило вернуться в храм, пока сторож не запер на ключ все двери, и забрать зонт. Актуальности принятому решению добавил еще и тот факт, что с неба начало мелко и мерзко накрапывать. Вздрагивая от сырости, священник заспешил к храму.Дождь полил сильнее. Отец Сергей взбежал по лестнице и поскользнулся. Ногу пронзила боль. Священник с каменным лицом поднялся, отряхнул брюки и вошёл в храм. «Ненавижу это место. Вернуть бы всё назад...»Идти было больно, но стоять — еще больнее. Неуклюже хромая, он прошел до середины зала, и тут только подумал, что ризница, должно быть, уже закрыта, а священники разошлись по домам. Идти искать ключ казалось делом немыслимым — ногу при каждом шаге словно раскаленным прутом прижигали. Теша себя последней надеждой, что в ризнице мог еще остаться хоть какой-нибудь министрант или хоть викарий («Если те дурочки не растерзали его»), отец Сергей с усилием сделал шаг вперед. И тут дверь ризницы распахнулась.Отец Александр, настоятель греко-католиков, захлопнул дверь и быстрым шагом двинулся к выходу. Поравнявшись с вице-канцлером, он вежливо кивнул и, прищурившись, вгляделся тому в лицо. — Всё хорошо?.. — Великолепно, — буркнул Сергей и попытался протиснуться мимо. Изливать душу первому встречному он настроен не был. Впрочем, второму, третьему и четвертому тоже — можно подумать, среди них нашелся бы хоть один, готовый его поддержать. — Стой, — отец Александр схватил его за руку.Отец Сергей напрягся. — Дай пройти. — Что случилось? — Дай. Мне. Пройти, — раздельно, четко проговорил вице-канцлер. Отец Александр снова прищурился. — Не дам, пока ты не скажешь, в чём дело. — Оставь меня в покое, — голос отца Сергея дрогнул. Он попытался вырваться, но неудачно наступил на больную ногу и у него вырвался короткий стон. — Почему ты хромаешь? — не замедлил последовать новый вопрос. Отец Сергей проклял все. Храм, ступени, сторожа, самого себя, но в первую очередь — своего слоноподобного приятеля, норовящего сунуть нос туда, куда его совать не следовало. — Отпусти меня, — мирно попросил вице-канцлер. — У меня сегодня куча работы. — Работа подождет, — неожиданно греко-католик легко потянул его к ризнице. — Пошли поговорим.Отец Сергей, сдавшись, подчинился. Александр зажег в ризнице свет и, подождав пока его коллега зайдёт, запер дверь на ключ. Вице-канцлер побледнел, промолчал и сел прямо на стол («Всё равно никто не видит»).Отец Александр встал напротив него, скрестив руки на груди, и замер, точно изваяние. — А теперь рассказывай, в чём дело.У отца Сергея сперло дыхание. Казалось, в горле теснилось слишком много слов, чтобы хоть одно из них могло вырваться наружу. Он сглотнул. — Мы...Пришлось подавить искушение закрыть лицо руками. — Ты никогда не замечал, как мы одиноки?Отец Александр чуть заметно кивнул, не отрывая взгляда от собеседника. Отец Сергей отвёл глаза, стараясь сосредоточиться. — Я... Мне надоело. Надоело всё это. Постоянно быть одному. Одиночество... оно убивает. Никто нас не понимает.На лице Александра появилась чуть заметная снисходительная улыбка. — Но мы-то друг друга понимаем. — Да? Ты уверен?... Мы не можем быть откровенны даже сами с собой, не то что с другими. А наша миссия... служение Господу, высокие слова, пафос, торжественность... за красивыми фразами лишь ложь, и ничего больше. Уподобляться Христу... бедность... послушание... безгрешность... хоть кто-нибудь это делает?... — отец Сергей, забывшись, поднялся, и у него вырвался вздох боли. Он сел обратно. — Этого никто не делает. Ведь и ты тоже, я же знаю... ты тоже нет.... .. — у него сорвался голос, на его глазах выступили слёзы. Он опустил голову, чтобы отец Александр не заметил этого.Несколько секунд они оба
