почти без какого-либо сопротивления протягиваю к своему уколу, так что могу почувствовать, как ... её пальцы мягко сжимают его, прежде чем рука была отдёрнута.
— Нет нет!... Этого не может быть... Это было бы кровосмешение.
Она резко отворачивается от меня всем своим телом, так что её великолепная жопа упирается прямо мне в живот. Я просовываю свою руку вниз, сцапываю её сменку и тащу полотно на себя, а так как она всё время продолжает крутиться и вертеться, её жопа вскоре оголяется. Я не теряю ни секунды и, прежде чем она хоть чуточку угомонилась, подношу сзади к её восхитительному влагалищу свой горделиво стоящий хуй, а поскольку оттуда сильно пахло из-за её недавних расходов, произведенных гамаюшированием ректора, я одним толчком погружаю его на всю глубину, пока мой живот не упирается в её ягодицы.
А другую руку одновременно опускаю с её талии к влагалищу, так что, когда она резко подалась, было, вперёд, дабы соскочить с меня, я вхожу в соприкосновение с её клитором, порядочная жёсткость коего свидетельствует, в каком на самом деле состоянии любовного возбуждения она находится. Эта атака на клитор заставляет её также стремительно сделать ход назад, подобное движение повторяется, и полностью заглатывает меня. Я не теряю времени и перехожу к очень активным движениям туда и сюда.
— О небеса! Это уж слишком много для меня! — бормочет она. — Где взять силы противиться этому?
И со всей силой своих страстей вступает в схватку. И мы стремительно и без труда скользим по влекущему нас быстрому потоку, в конце концов прибившему нас, полных восторженного восхищения, к тихой заводи, где мы и лежим, не разжимая объятий и со вздохами радости следим за одолевшей нас после всего этого восхитительной слабости. Её изящные внутренние сдавливания дают мне почувствовать, что её вожделение отнюдь ещё не облегчено, и сознание этого подвигает меня к новым усилиям. Притворно посопротивлявшись, мама забрасывает назад свою руку и, возложив её на моих ягодицах, ассистирует каждому моему толчку. И мне кажется, что она шепчет:
— Ещё!... Дальше!... Ну же!..
Этот приступ длится довольно долго, а мы больше им наслаждаемся. После спада, обычно следующего за приступом восторга, она поворачивается и, обняв меня, нежно говорит:
— О, моё дорогое дитя! Это очень восхитительно, но ведь и очень неправильно! Ты должен быть очень осторожными, мой дорогой Гарри, ибо, если об этом станет известно, это навсегда опозорит нас обоих.
— Мамочка моя сладенькая, не бойтесь! Разве вам приходилось видеть что-нибудь неосмотрительное в моём поведении за последние шесть недель? А ведь я безумно жаждал вас! О, поцелуйте меня, матушка моя возлюбленная!
Следует самый что ни на есть сладкий из поцелуев, наши языки встречаются, её рука блуждает вдоль моего тела и уже находит мой стоящий хуй.
— Дорогой мой, я должна поцеловать его. Он у тебя несколько более развит, чем я, возможно, ожидала, и крепок как железо.
— Но не столь уж крупный, как у Чарли, мама.
— Верно, мой дорогой; но именно твёрдость, а не размер даёт реальное удовольствие. Конечно, когда есть комбинация того и другого, как у Чарли, оба эти качества неотразимы.
Тем временем я ощупываю её влагалище: её обильно развитый клитор опять твёрд.
— Мама, дорогая, какой размер у него! Эллен говорила мне, что вы могли бы поместить его в неё.
— Ах! скверная девчонка! Выбалтывать чужие секреты!
— Не берите в голову, мама! Можно я пососу его, пока вы играете с моим?
Я переворачиваюсь на спину, а мама ложится ко мне на живот лицом к моим бёдрам. Я сосу её клитор, дроча ей влагалище, а она сосёт мой укол, пока мы не потекли, и каждый облизывает или высасывает всю ароматную сперму, которая вытекла из другого. Мы продолжаем наши ласки, пока мой укол не являет свою готовность к новому
