возле моей шеи, чья стимуляция вызывала у меня взрыв подростковой похоти, равной которой не бывает ни в каком другом возрасте. Вместе с вожделением во мне начал пробуждаться протест.
Мой рассудок требовал мятежа, радикального отказа дать тебе то, что ты так уверенно получаешь от меня, когда захочешь. Я понимал, что и сейчас мои желания не в счет: ты берешь меня не по зову души, не затем, чтобы разделить со мной тепло, а лишь повинуясь своему сексуальному капризу. Выставив руки вперед, я попытался выбраться из твоих объятий, помогая себе локтями и коленями, но ты, расценив мой маневр как элемент игры, сел на меня сверху и коротким движением спустил змейку на джинсах. Когда же исходящий жаром могучий ствол, набухший и увлажненный, утыкается мне в самые губы, так, что я даже ощущаю его возбуждающий мускусный запах, говорить «нет» не имеет никакого смысла. Я все же стискиваю зубы некоторое время, с неким удовлетворением наблюдая, как омрачается его высокий лоб под шапкой густых и коротких волос, черных, как у Люцифера. Поведя горячей толстой головкой по моим щекам, покрытым легким пушком, ты уже теряешь остатки контроля. Я осязаю тонкий склизкий след на моей коже, оставленный твоим распаленным инструментом. «Пососи его, — просишь ты осипшим голосом. — Родной, возьми его в ротик!» И я, как павшая на дно девка, завожусь от твоего непотребства, готовый сейчас на любую низость ради твоего довольства.
Ты гладишь сильными ладонями мои взлохмаченные волосы, запрокинув красивую, как у витязя, голову, а я капля за каплей сглатываю хмельную щелочь твоего перебродившего семени. Я вновь потерпел поражение: об этом торжественным аккордом возвестил твой грубый утробный стон. Золотой день за тонированными стеклами авто погас: кривозубая горная гряда облеклась в унылый сероватый покров, а яркая зелень холма обернулась синеватой венерической порослью, полной вечерних шорохов.
*****
Я держу твою ладонь двумя своими. В жидковатом полумраке моей спальни видна разобранная кровать, прикроватная тумба с фруктовой корзиной и твоими сигаретами. Ты сидишь на постели, не сняв пальто. Твоего лица не видно: голова опущена, темная челка нависает над глазами тревожным крылом галки. Сегодня четвертый день после похорон твоей жены. Ты позвонил внезапно: я собирался лечь спать, потому и встретил тебя в пижаме, забыв, что давно из нее вырос, что показываться в ней, должно быть, стыдно. Даже не кивнув, ты прошел внутрь комнаты, пнув ногой баскетбольный мяч, попавшийся тебе на пути. Откатившись в угол, он с грохотом опрокинул напольную египетскую вазу, которая тут же раскололась надвое. Хорошо еще, что родителей не было дома: мать поднимает шум по поводу любого убытка. Я не стал обращать внимания на маленький инцидент, прошел мимо тебя и, распахнув окно настежь, сел на подоконник.
— Извини, — пробормотал ты, рассеяно опускаясь на кровать. — У тебя всегда хлам под ногами валяется...
Я выглянул на улицу. Старое каштановое дерево, могучими ветвями доходившее до самой крыши многоквартирного здания, в котором селилась моя семья, целиком увязло в синеватых вечерних тенях. Белые скамейки у основания его мощного ствола казались предметами игрушечной мебели, небрежно побросанными маленькими девочками. Сейчас я почему-то остро захотел оказаться там, внизу, чтобы задом ощутить ребристые выступы их деревянных плетений, напоенные соками отгоревшего солнца.
— Если ты устал, полежи, — бросил я тебе, не поворачивая головы. — Мои не скоро вернутся.
Ты не ответил. Не поменял позы. Казалось, ты не осознавал, где находишься. Никогда прежде ты не приходил ко мне без предупреждения, соблюдая маниакальную осторожность в самых несущественных деталях.
Я слез с окна, плотно прикрыв ставню. Устраиваться на кровати рядом с тобой показалось мне неуместным, поэтому я растянулся на паласе
