Сола, маминого заместителя. Я не дослушал, вскочил и, наспех одевшись, бросился из дома, оттолкнув пытавшуюся задержать меня женщину. Я не видел, куда бегу — перед глазами всё плыло, и дело было не только в утренних сумерках, тем не менее ноги сами нашли дорогу к лазарету. Я ворвался внутрь, и тут же мне в плечи вцепились цепкие, сильные руки врача. Усталый мамин голос произнёс:
— Отпусти его, Дориан.
— Тебе лучше отдохнуть, — ответил врач, — наедине, — и насильно потянул меня к выходу.
— Я могу отдыхать, только когда мой сын рядом, — в мамином голосе послышалась явственная угроза, — пожалуйста, господин целитель...
Он вздохнул, отпустил меня и вышел.
Внутри было темно, свет шёл только от свечи. Мама полулежала, опираясь спиной на стену, и большей частью была скрыта в тени. Но подойдя ближе, я увидел, что левое плечо у неё целиком перебинтовано. Ноги подкосились, и я буквально рухнул на стул. Мама испуганно потянулась ко мне.
— Что ты, глупенький? Это же всего лишь царапина! Даже кость не задета, только мякоть пропороли...
Я молчал, пытаясь побороть подступающие слёзы. Я же мужчина, говорил я себе, что это за постыдная слабость? Я будущий пограничник, я должен быть горд за то, что мы защищаем свою страну и в любой момент готовы отдать за неё жизнь...
Из груди вырвался глухой стон, сухой плач, и тогда мама испугалась по-настоящему. Не обращая внимания на боль, она крепко прижала меня к груди, привычно пахнущей кровью, потом, смертью. Но это была грудь моей матери, женщины, которую я любил, которую вожделел, когда мы, обнажённые, лежали в одной постели душными летними ночами. Мама — грозная, беспощадная мужененавистница Шанталь Кри — гладила меня по голове, целовала, шептала разные нежности, но это больше не помогало, всё это не могло избавить меня от страха за неё. Тогда-то я и понял, что пора положить конец затянувшемуся безумию. Если не сделать этого сейчас, может быть, потом попадётся кто-то более удачливый, и мама не отделается одной лишь «царапиной». А я... я, наверное, просто сойду с ума.
Спохватившись, я вскоре ушёл. На прощание мама сказала, что пока она здесь прохлаждается, за мной будет присматривать Каролина — по этому поводу женщина была отдана в моё распоряжение (от этой фразы меня передёрнуло — уж к кому-кому, а к маминой подруге я никогда не относился как к общинной рабыне и рабыне вообще).
Когда я вернулся, Каролина тут же бросилась ко мне с распросами, но заметила, в каком я состоянии, и только робко спросила:
— Приготовить завтрак?
Я рассеянно кивнул, а сам схватил мешок и стал набивать его вещами, которые, как я думал, нам пригодятся в пути. Неожиданно ко мне подошла Каролина и крепко обняла. Я попытался отстраниться, но быстро передумал — душа требовала объятий, нежности, понимания. Женщина прошептала:
— Не спеши, маленький. Давай, подождём, когда Шанталь вернётся домой. Тогда ты сможешь поступить правильно... — она и не думала осуждать меня, и я сдался. Каролина накормила меня завтраком, и я, любуясь её ловкими, добрыми руками, подумал о том, какой всё-таки идиот её сын, раз променял свою мать на золото. В моих глазах женщина стоило столько же, сколько уходило у страны на содержание всех своих пограничных постов.
Каролина перехватила мой взгляд, когда я засмотрелся на огромный вырез платья на груди — как рабыне, ей полагалось носить жалкие обноски, которые мало, что скрывали, — и понимающе усмехнулась. Стараясь скрыть смущение, я стал собираться на тренировки, но женщина неожиданно остановила меня.
— Ничего страшного, если ты один день пропустишь, — сказала она, — тебе надо отдохнуть от того, что сегодня случилось.
Я растерянно посмотрел на неё.
— Как?
— Можем в баню сходить, а? Как ты на это смотришь?
Я согласился. Каролина быстро собрала
