закрылась щель, Каролина недовольно произнесла:
— Всего-то триста лет не виделись, а она по-прежнему пускает слюнки на твои прелести.
Мама весело рассмеялась и стала словно моей ровесницей. Мы поели, потом я блаженно вытянулся на тёплых одеялах и закрыл глаза. Мама и Каролина легли рядом, разговаривая шёпотом. Я очень скоро потерял нить их разговора, а ещё через мгновение уснул. Проспал до вечера и проснулся с тяжёлой головой, окружённый тёплыми сумерками. На мгновение вспыхнул в сердце запоздалый страх, но его быстро вытеснило облегчение, когда я вспомнил, где нахожусь, вспомнил преданность в женских глазах. Если здесь мне что-то угрожает, значит, нигде в мире я не найду безопасного места.
Ни мамы, ни Каролины рядом не было. Одиночество никогда не пугало меня, но сейчас я невыносимо захотел, чтобы рядом кто-нибудь был. Я вышел из шатра. Уже темнело. Уже вовсю полыхал огромный костёр, взмывая к темнеющим небесам разноцветными крылами, рассыпающимися яркими искрами. Меня увидели, взяли за руки и потянули к огню. Одна из лесных дев — невысокая, хрупкая шатенка с точёным личиком (из тех, у кого кровь в теле не красная, а голубая) — обняла меня и поцеловала. Когда я сел возле костра, Оксана прижалась щекой к моему виску и прошептала:
— Ничего... если я так посижу?
— Нет-нет, — ответил я, — всё в порядке... я не против...
Она улыбнулась. Её улыбка стала шире, когда я робко просунул руку под плащ и коснулся её груди. Под тёплым, шерстяным плащом, который можно использовать как одеяло, женщина была обнажённой, и я чуть не задохнулся от восхищения — таким нежным и шелковистым было её тело.
— Трогай меня, не бойся, — выдохнула лесная дева, — ты можешь делать со мной всё, что пожелаешь, я в полной твоей власти...
Рядом раздались торопливые шаги, и по-детски тонкий голосок торопливо произнёс:
— Господин, ваша мама просила вас прийти...
Я быстро взглянул на Оксану. Она ласково погладила меня по лицу.
— Ступай, родной. Сегодня ты принадлежишь Шанталь, но завтра... и потом... ты — наш!
Когда я вернулся в шатёр, мама сидела возле жаровни, закутавшись в плащ. Я сел рядом и обнял её за плечи. Мама благодарно прижалась ко мне и задрожала.
— Замёрзла? — спросил я.
— Немного, — ответила она, — а ты как? Привык?
— Не совсем ещё. Ты всегда была со мной, всегда любила... а теперь меня любит почти полсотни таких красавиц, что становится страшно.
— Не бойся, глупый! Мы — дочери Лилит, для нас любить тебя такая же естественность, что для тебя дышать. Просто пей нашу любовь, живи ею — и мы будем счастливы...
Она резким движением сбросила плащ и оказалась полностью голой — как любой из ночей, только теперь я уже мог не сдерживать себя: сейчас мама принадлежала мне целиком, и никакие запреты и законы не могли помешать нам вернуть неразрывный союз матери и дитя... Мама поцеловала меня — не так, как целовала обычно, не как сына, но как мужа, как возлюбленного, как хозяина. Она стала торопливо стягивать с меня одежду, награждая поцелуем каждый освобождённый от прикрытия участок тела. Наконец, нас более ничто не разделяет. Осталось сделать последний шаг, чтобы снова стать одним. И мы его сделали. И я... И она...
Мама легла на спину, широко разведя в стороны колени, и я вернулся в её лоно, откуда был незаконно вырван. Не встречая ни малейшего сопротивления, я восстанавливал разрушенную гармонию. Лишь раз мама громко вскрикнула, и я, решив, что делаю больно, хотел немедленно остановиться. Но она уже вцепилась в меня, не желая отпускать. Я вошёл во всю длину и замер, вытянувшись на мягкой, покорной маме. Не было бешеного совокупления, не было вычурных ласк. Слившись в единое целое, мы просто лежали и наслаждались нашим единением. Я думал, в нём больше нет мест для кого бы то ни было, но когда вошла
