в нашем мире — это было невозможно, это противоречило Закону, — не тому закону, который придумали Сильные, а другому Закону, главному, которому подчиняются все планеты и все существа. Нельзя было допустить переселение такого существа, как Аэа, в нашу цивилизацию. Наша любовь сама по себе была нарушением Закона. Я все это понимал и соглашался. Но...
Если четыре дня с Аэа были раем — то за ними наступил ад. Из рая в ад без пересадки — это испытание оказалось непосильным для меня, и я выл в бессилии, катаясь по полу. На меня вдруг навалилась смертная усталость, смертный голод и апатия; перед глазами поплыли круги, в ушах зазвенело, и я ощутил рядом какую-то ватную пустоту, всасывающую меня, как пылесос. Похоже, я просто потерял возможность существовать самостоятельно: собственных жизненных сил мне не хватало, и «отключение» от Аэа убивало меня: я терял энергию на глазах, как ноутбук, отключенный от сети. Истощение было так велико, что сил не хватало даже на борьбу с земным тяготением. Я лежал на полу и умирал; я знал, что умираю. Я чувствовал, как жизнь вытекает из меня — и не мог удержать ее в себе. Я укрепился в этой мысли так твердо, что не сопротивлялся пустоте, всасывающей меня в себя; наоборот, я думал — хорошо, что я умираю сейчас, сразу. Пустота всасывала меня, затем подобралась вплотную, сковала дыхание — и все исчезло...
Когда я очнулся — увидел Аэа. Она сидела верхом на мне — голая, с закрытыми глазами, держала меня за обе руки и была похожа на древнюю статую, оцепенелую и сосредоточенную. Первой мыслью моей было — «дурной сон»: Аэа не покидала меня, мы всегда были и будем вместе... Но тут же я понял — нет. Она ушла — но, кажется, вернулась...
Аэа, ощутив, что я очнулся, открыла глаза и посмотрела на меня. Она ничего не сказала — но в взгляде ее была такая тихая, глубокая радость и благодарность мне за то, что я очнулся, что слова были не нужны. Я спросил:
— Ты вернулась?
Аэа ответила тихим, ровным голосом:
— Да.
— Почему?
— Я не смогла.
Она была очень бледна. Я приподнялся, порываясь обнять ее — но что-то не пустило меня. Аэа сказала:
— Еще рано. Не стоит. Нужно посидеть вот так, — и снова закрыла глаза. Я наконец ощутил, как из ее рук в меня идет «электрический ветер», хорошо знакомый мне, — закрыл глаза и через секунду заснул.
Когда я проснулся — обнаружил, что лежу на кровати в своем номере. По всему телу бегали мурашки; руки-ноги были ватные, в голове гудели тучи невидимых комаров. Я был один.
Резко подскочив, я оглянулся, — но от слабости тут же упал. Аэа не было. Не зная, что думать, я закрыл глаза, как страус, который прячет голову в песок, — но тут услышал скрип двери, мягкие шаги, открыл глаза — и увидел Аэа, вошедшую в номер, — через дверь, как все люди, а не сквозь стену. Она улыбалась мне; в руке ее была необъятная авоська с продуктами — килограмм на 25; она держала ее легко, как изящный дамский ридилюль.
Аэа, носящая в дом продукты с базара, как образцовая земная жена, — эта картина меня вдруг доконала, и я разразился истерическим хохотом. Я хохотал, как идиот, и ничего не мог с собой сделать. Аэа непонимающе улыбалась и смеялась вместе со мной, радуясь моему смеху; присев на корточки,... она нагнулась надо мной, поцеловала и сказала:
— Я принесла еду. Тебе надо много есть. Тогда вернется сила. Ешь! Только я не знаю, хватит ли тебе... — И она показала на авоську, содержащую годовой запас провианта для целого гарнизона. Ее представления о земных аппетитах были явно преувеличены.
Я ел, говорил с Аэа, подставлял голое тело ее рукам, творившим с ним что-то невообразимое — таких умопомрачительных массажей я не мог и представить, — и во мне постепенно разливалась и осознавалась мысль, которая наполняла меня тихой радостью: «Аэа вернулась!» Почему это
