блаженно завыла, напряглась... (я подумал, что отмечаю женский оргазм, как рабочий момент) — но вдруг решил... оправдаться перед ней, что ли, — подарить ей больше блаженства, чем другим девочкам. И — не стал в нее входить, а продолжал лизать ее пизду все время, пока Надя билась в оргазме — до тех пор, пока судорога не отпустила ее бедра, и девочка не начала обмякать... Кроме того — я чувствовал, что мой хуй еще недостаточно отвердел. «Как бы не оплошать», думал я...
Надин оргазм был не похож на оргазмы ее подруг: она словно изживала его в себе, не выпускала наружу муку наслаждения — закусывала губы, мычала, дергалась... Когда она затихла, я сказал: «это был первый раунд», и продолжил ласки, попросив девочек целовать ей груди, лицо и уши. Надя заметалась под нашими поцелуями, и я начал ебать ее — едва-едва проникая хуем в дырочку. Она сжалась в преддверии второго оргазма — и тут я стал входить в нее. Как и Лена, она кончала все время, пока я входил в нее, — а вот я так и не кончил, к своему стыду. Силенок не хватило. Впрочем, этого, конечно, никто не заметил.
И Надя попробовала на вкус свою девственность, и ее кровь осталась на листочке из блокнота — с пометкой «Надя».
Потом Надя лежала, а я ласкал ее, благодарил, говорил, какая она молодец — стараясь не вызвать ревности других девочек, и в то же время сделать приятное Наде...
Вот так я выебал всех трех подруг. У меня дрожали руки, а внутри будто разливалась большая-пребольшая пустота... Оргия на этом не закончилась: девочки успели возбудиться по второму кругу, и я делал всем «куни»; потом и Надя возбудилась, и ее пизденку я лизал и смоктал, пока Наденька не зашлась стоном... Потом и мне очень захотелось разрядки, и я попросил приласкать меня: поцеловать мне уши и яички в то время, пока я буду дрочить хуй. Эта фантазия возникла у меня прямо на месте, и принесла неописуемое блаженство: вот когда я узнал, на что обрек девочек... Поцелуи ушей — нечто невозможное: язычки будто проникают тебе в самый мозг, месят его, и тебя заволакивает скользким дурманом блаженства; в это время третий язычок теребит твою мошонку, и кажется, будто ты таешь, как мороженое...
***
После третьего оргазма я был так истощен, что не мог пошевелиться, и мы все вчетвером лежали какое-то время прямо друг на друге. Прошло много времени, солнце клонилось к закату, зверски хотелось кушать и купаться, но не было сил.
Все комплексы, все табу были уничтожены, и мы лежали, как зверята или как одна семья. Удивительно, но это было так. Мы все ласкали друг друга — и я, и девочки. Было настроение удивительной интимности и опустошения. Никогда не забуду этого момента...
Потом — все-таки поползли в воду. После купания решили отметить этот великий день в баре. Надя вдруг попросила меня «навести ей макияж»: нарисовать на веках и вокруг глаз черные круги, а лицо и уши закрасить синим, — что я и сделал, к удивлению Лены с Лизой. Потом она еще больше удивила нас: взяла кусок голубой глины, размочила его — и принялась втирать глину в волосы. Скоро у нее на голове образовался глиняный шлем, и Надя стала похожа на расписной горшочек. Она объяснила, что хочет войти в бар в образе инопланетянки, какой она ощущает сейчас себя, — и так и пошла: с черными кругами вокруг глаз, с синим лицом и ушами, и с головой, густо обмазанной глиной. Она и впрямь была похожа на инопланетянку...
Что дальше рассказать? Мы посидели в баре, торжественно выпили «за новоиспеченных женщин» — за всех вместе и каждую по отдельности. На Надю все глазели, естественно; глина на ее голове засохла, и мы писали на ней разные слова — приличные и не очень. Потом мы напились пьяные, и — не помню, как нашли дорогу домой...
На следующий день я поднялся с дикой головной болью и мутной душой, попросил вернуть мне деньги, уплаченные за неделю вперед, и уехал из Коктебеля.
***
Я ехал
