голова от пола не отрывается.
Я со смехом переложил ее на пол, прижал руки к полу.
— отрывай голову как хочешь!
— не могу
Я лег сверху, стал ее целовать. Приподнял свою голову так, чтобы ей оставалось сантиметр до моих губ дотянуться. Как она пыталась приподнять голову — надо было видеть! В конце концов, она вырвала руки, обняла меня за шею и дотянула заветный сантиметр. В ее глазах непонятного зеленого цвета был смех, на губах улыбка. Между нами стирались границы. Совсем стирались. Я подложил под ее голову руку, прижимая голову к себе. Халатик совсем распахнулся, она этого уже не замечала — все казалось очень естественным, как будто мы знакомы уже сто лет. Только сегодня я не буду этим пользоваться.
На следующий день приехал из деревни ее папа, привез маму. Ее положили в больницу. Еще через пару дней Настя мне позвонила:
— у меня мама умерла, не звони мне пока
На следующий день она уехала в свою деревню, до которой 12 часов переться на автобусе, а кроме него туда хрен доберешься.
— Зайка, я к тебе приеду
— нет, Котик, не надо
— кому не надо?
Молчание
— когда к тебе ближайший автобус?
— не надо пока.
Впервые за это время она при мне заплакала. Даже не впервые, а единственный раз, больше такой слабости она не допускала — боялась показаться слабой. Привыкла возводить вокруг себя не преступную стену, а тут я такой начинаю ее рушить... ага, щас!
Каждый день мы с ней разговаривали по телефону. Каждый день переписывались по аське. По аське даже лучше — проще сказать то, что думаешь, меньше стеснения. Впервые по аське у меня вырвалось «люблю».
— это было признание?
— нет, вырвалось, больше не повторится. Только в глаза
— тогда приезжай
— приеду
Пришлось зебру делать пораньше. В магазине такую не купишь. Какашки пополам с соплями, покрасить гуашью... нормальная такая белая зебра получилась. Статуэтка сантиметров 10 высотой.
Договорился на своей работе о внеплановых выходных. Забрал остатки ее вещей у подружки, купил билет. Приехал.
Дорогу описывать не буду.
Встретила она меня на остановке вместе с батей. Был уже поздний вечер. Дома меня ждала натопленная баня, пол-литра, вкусный ужин.
При встрече она меня просто чмокнула, постеснялась папы. Когда перекусили и чуток выпили, пошли в баню. Батя отказался — сказал, что со здоровьем чота не то, а там жарко щас. Настя пошла со мной, но не осталась — просто показала что там и как у них. В дверях бани мы очень долго целовались, пока она не вывернулась и не убежала: «папа чонить не то подумает».
Блин, что он «не то» подумает? Подумает он очень даже «то»! возражать не стал — у нас впереди чуть больше недели.
Ночью, когда ложились спать, она завела будильник на 6 утра: сказала, чтобы успеть перелечь на другую кровать, пока папа спит, а то «не то подумает». Ладно, у каждого свои тараканы в голове.
Выключили свет, легли. Обнимались и целовались. Я гладил ее все смелей и смелей, никакого протеста не было. Когда я прикоснулся к застежке лифчика и спросил: «можно?», даже в темноте было видно как она покраснела. Перешагнула через все свои нормы и морали и выдавила: «угу». Я без особого труда разобрался с застежкой, и ее грудь оказалась на воле. Она легла на спину, я поцеловал ее у губы. Начал спускаться к шее. Руками гладил ее тело. Грудь, животик, бедра... целовал, лизал, покусывал аккуратные сосочки, мял грудь
Настя старалась прижать меня посильнее к себе.
Постепенно рука моя начала продвигаться к трусикам. Не вырывается, не убегает к папе. Запустил пальцы ей под ткань. Уже понимая, что протеста никакого не будет,... спросил: «а тут можно?». В ответ она выгнулась мне навстречу, своей рукой прижала мою к себе. Я стал на ощупь разбираться в ее складочках под трусиками. Очень аккуратные складочки, надо сказать! Не
