вариант ты рассматривал? Пусть родит, а ты будешь заезжать по выходным? Детям мороженое, бабе цветы? Воскресный папа? Деньги на тумбочке? Девчонка совсем молодая, через какое-то время она устанет ждать и выйдет за другого, как ребенка делить будете? Или хуже — станет ждать до последнего, ребенок вырастет, и какими глазами на тебя посмотрит? Я еще понял бы, если бы речь шла о твоей ровеснице, разведенной, у которой это не первый ребенок...
— Да, да, все понятно, ты прав, одна только неувязочка есть...
— Какая?
— На хуя я живу?! — выкрикнул он мне прямо в лицо, — какой во всем этом смысл?! Зачем я просыпаюсь каждое утро и куда-то мчусь? Рискую своей шкурой и не завожу близких знакомств, чтобы не подвергать людей опасности? Зачем эти бездумные, грязные ночи со случайными любовниками, лишенные всякого смысла? Любви все равно уже не будет!!!
Он осекся, устыдившись слишком явного намека на свои неостывшие чувства ко мне. Но, собравшись с духом, продолжил:
— Ну, хорошо, это скоро закончится... Еще лет пять, потом я либо что-нибудь передозирую, либо поймаю пулю... Но ведь ничего не останется, Олег, ты понимаешь? — он заглядывал мне в глаза, до боли прикусывая губы, чтобы не расплакаться снова.
Пораженный, загипнотизированный его отчаянием, я совершил роковую ошибку... Схватил лежавшую передо мной маленькую ладонь и сочувственно сжал бледные пальцы. Такой знакомый и невыносимо приятный, трепет его руки проникал в меня и разливался по жилам, как инъекция морфина... Щеки мои вспыхнули, во рту пересохло. Кисэр почти не дышал. Осознав происходящее, он испугался потерять такое дорогое, такое желанное ощущение близости. Его рука дрожала, но ладонь все же развернулась, и наши пальцы нежно сплелись. В этом жесте было больше эротики, чем в самом откровенном поцелуе...
Я испугался. И поступил самым подлым и трусливым образом. Просто вырвал свою ладонь. Это было грубо, жестоко, неправильно. Я проклинал себя...
— Ну, я пойду, — тихо произнес Кисэр, поставив на стол пустую стопку с так и не успевшими растаять кубиками льда. Придавленный, опустошенный, он поднялся с дивана и медленно направился к выходу. Я не смог этого вынести...
— Подожди!
Не знаю, что он увидел в моих глазах. Не знаю, почему он так резко переменился в лице. Не знаю, через сколько секунд он упал передо мной на колени и жадно припал к губам. Последние остатки разума кричали: «Остановись! Это невозможно! Ты не справишься с этим!» Я с силой отталкивал его, но он снова обнимал мое лицо дрожащими ладонями и целовал... целовал, сводя с ума, убивая, разрывая на части... Бледные, нежные, любимые губы обволакивали; одуряли терпким запахом коньяка... Мир вокруг взрывался атомными вспышками. Из последних сил я схватил его рукой за грудки, а второй наотмашь ударил по лицу. Но он тут же поймал ударившую его ладонь и впился в нее исступленным, покорным поцелуем. Эта покорность; его преклоненная поза; такие близкие, горящие обожанием, глаза разбудили в глубине моего сердца сумасшедшего, дикого зверя, который был так счастлив терзать это изящное тело много дней и ночей тому назад...
Я схватил его и опрокинул на живот, попутно сорвав через голову тонкий свитер. Зарылся в волосы на затылке, провел рукой по белоснежной спине. Резко прижал его бедра к своим. Расстегнул ремень и с наслаждением погладил такой знакомый, по-юношески торчащий вверх, немного изогнутый член. Его вкус я помнил бы до конца жизни, даже если бы нам не суждено было еще раз встретиться... Ромка прерывисто дышал, вцепившись одной рукой в мое бедро, а другой пытаясь расстегнуть молнию и высвободить мой член. Я видел, что он хочет почувствовать меня внутри прямо сейчас. Ну что ж, ты получишь это... Не став разыскивать ни презервативы, ни смазку, я лишь увлажнил член слюной и вошел в него сразу на половину. Сдавленный стон только раззадорил
