изнутри...
Сколько еще ... гигабайт его фотографий набьется в подаренный им же ноутбук, пока я решу, что уже достаточное количество раз запечатлел эти длинные пальцы с розовыми ногтями, эти серьезные карие глаза и кошачью линию скул, этот почти треугольный торс, изящные ключицы и упругий, поджарый живот... Как долго еще я буду, задыхаясь от страха и стыда, метаться между желанием отыметь его, или отдаться самому... За этими мыслями я не заметил, как подъехал к его дому.
Код от ворот я знал, поэтому въехал на территорию и бросил Мурано стоять под первыми тяжелыми каплями дождя. А сам уселся на скамейку около дома и набрал его номер. Он ответил почти сразу.
— Да.
— Что ты решил?
— Пока ничего...
— Я узнаю об этом завтра со всеми, или ты позволишь мне узнать до сбора?
— Я не знаю... — пауза. — Я не могу сейчас говорить, но обещаю, что позвоню тебе не позже семи утра.
Голос потухший. И казалось, что каждое слово дается с трудом. Я трусливо повесил трубку. Отчаяние накатило такой сильной волной, что я уронил лицо в ладони и, кажется, составил компанию ливню... Минут через десять я отчетливо ощутил чье-то присутствие.
Он стоял под дождем на дорожке в нескольких метрах от скамейки, зябко скрестив руки на груди. Лицо ничего не выражало, он был как будто опустошен. Белоснежный свитер подчеркивал это впечатление потерянности и беззащитности. Постояв еще немного, он молча взял меня за руку и увел в дом.
Сели на пол у камина. Олег стянул одной рукой промокший свитер, оставшись в рубашке, а второй протянул мне бутылку Реми Мартен. Мы слушали стук дождя и по очереди пили коньяк из горла, как в юности. Я первым решился нарушить безмолвие.
— Ты сказал, что пока не можешь говорить...
— Смотреть на тебя в монитор видеонаблюдения тоже не могу...
— Что будем делать?
— Просто пить. Пока меня не перестанет трясти...
— Замерз?
— Заебался.
— ???
— Думать всякие вещи заебался.
— Может, ты хочешь, чтобы я тебе что-то сказал?
— Ты мне наговорил уже...
— Я попытаюсь объяснить...
— Подожди. Дай мне еще пару минут.
Он судорожно выдохнул и посмотрел мне в глаза. Как будто попытался найти в них ответ на какой-то одному ему ведомый вопрос. Я не смог бы точно определить, какие чувства выражал этот взгляд. Одно в нем точно было. Боль.
— Боюсь, что я еще некоторое время не смогу верить в то, что ты говоришь и делаешь, — начал он, — что бы ни означал твой сегодняшний поступок, он лишает меня возможности тебе доверять. Самое страшное, что даже если ты сейчас попытаешься объясниться, я не уверен, что смогу принять твои слова за чистую монету. На какой-то момент ты показал мне абсолютно другого Кирилла, которого я ни разу не видел за все годы нашей дружбы. И этот Кирилл ранил меня, и вообще совершил что-то чудовищное. И я не знаю, зачем он это делает и чего он хочет...
Повинуясь внезапному порыву, я быстро наклонился к нему и обхватил ладонями его лицо. На секунду встретившись взглядом с его расширившимися от ужаса глазами, я мягко, но требовательно поцеловал сомкнутые губы. Потом еще раз. Он не отвечал, но и не отстранялся. Казалось, он не может решить, как реагировать. На третий раз я скользнул рукой под ворот его полурасстегнутой рубашки и прижался к его груди, настойчиво пытаясь приоткрыть упрямые губы для ответного поцелуя. От его распущенных волос пахло дождем и медом... Сдавленно выдохнув, он подался навстречу и поцеловал меня, но в следующую же секунду яростно разорвал объятия.
— Мне больно... — сквозь сдерживаемые слезы прошептал он. Только тут я обратил внимание на хорошо заметную ссадину в уголке его губ. Я ласково дотронулся до нее кончиками пальцев.
— Не здесь, — еще тише произнес он, и в темноте мне показалось, что с его ресницы
