наших дембельских альбомов красивой славянской вязью... вот — симпатичный Женька, который мне нравился, — отслужив год, Женька поступил в военное училище и — сгинул в других лабиринтах жизни, исчез для меня навсегда... а мог бы стать пятым — нравился Женька мне очень... кого-то я помню лучше, кого-то уже не помню совсем, но эти четверо... отпивая мартини, я смотрю на лица тех, с кем не просто свела меня судьба на период службы, а кто стал для меня олицетворением м о е й армии: Толик, Серёга, Вася, Валерка... молодые, горячие, неизменно щедрые, безоглядно сладкие мгновения подлинной армейской дружбы в её истинном — античном — значении... мгновения никому не видимого кайфа — это, и только это по-настоящему осталось в моей памяти от собственной службы... а потому и сама армия — м о я армия — навсегда осталась в моей памяти как что-то светлое, напористо молодое, беззаботное, безоглядно счастливое... Антон уверен, что его служба — это время, потраченное напрасно, и он, наверное, прав... он по-своему прав! А для меня годы службы — время фартовое, и я никогда не смогу ему, Антону, объяснить-рассказать, почему это так... да и можно ли это всё объяснить на пальцах — на словах? Антон сказал: «Серёга, Толик, Васёк, Валерка... все нормальные пацаны» — и я в этом нисколько не сомневаюсь... вот только вспомнит ли их мой племянник Антон спустя два десятка лет так же отчетливо зримо, как спустя годы вспоминаю Васю, Валерку, Серёгу и Толика я? Вряд ли... у каждого, в армии отслужившего, остаётся в жизни с в о я армия, и потому... потому — никому и ничего не нужно объяснять, — я, откладывая альбом в сторону, тянусь за «сотовым»...
Эдик приезжает через полчаса. Как всегда, он улыбчив, немногословен, предупредителен... как всегда, спокоен, — мне Эдик нравится.
— Будешь мартини? — говорю я, закрывая за ним дверь.
— Я ж за рулём, — отзывается Эдик.
— А мы что — куда-то поедем? Юлька твоя готовится к сессии — ей, как ты сам мне об этом сказал, сейчас не до тебя... а потому — раздевайся и проходи. Мы никуда не поедем.
Эдик, понимающе улыбнувшись, снимает куртку. Дома у меня он не впервые, и потому я ему не подсказываю, что делать с курткой, — он сам открывает шкаф, вешает куртку на плечики.
— Ну, так что — мартини? Или, может быть, выпьешь водки? Я тебе сделаю бутерброды...
— Вы же, Виталий Аркадьевич, знаете, что я не большой любитель спиртного, и мне всё равно что пить, — спокойно говорит Эдик — Главное, чтоб немного...
Эдику, как и Антону, двадцать лет. Но в армии Эдик не служил — откосил... может, оно и правильно. Хотя, я думаю, окажись Эдик в армии, у него — в отличие от моего племянника Антона — остались бы о службе совсем другие воспоминания... Антон, кстати, не знает, что уйти в армией помог ему я: любимый племянник попал в прескверную историю, и, чтоб спасти его, мне посоветовали отправить его в армию... и хорошо, что я это сделал — на какое-то время в армию его спрятал, — Антон понятия не имеет, от какой «жопы» я его спас полтора года назад... и Эдику я тоже помог не в самую лёгкую для него минуту, но здесь была история совсем другая — ничего криминального в проблемах Эдика не было. Работает Эдик у меня водителем — возит меня уже почти год, причем возит не только на служебной машине, но и на моей, и на своей собственной... доверенный человек! Но прежде, чем ему довериться, я — по своим каналам — навёл о нём справки и везде получил сведения, меня вполне устраивающие... помимо этого, несколько раз я лично сам тестировал Эдика на искренность и порядочность, моделируя разные ситуация, о которых он знать не мог, и результаты этих проверок-тестов оказались такими же положительными, как и сведения из объективок, лежащих у меня в сейфе, — потому-то и стал Эдик не просто водителем,... а человеком
