чувствует моя жена, она вдруг стала для меня чужой, абстрактной самкой, — я сношался с ней, будто впервые видя ее. Да что там — я не знал, что чувствую я сам! Я не кончил, возбуждение мое нарастало с каждой секундой, мучило меня, искало выхода, и я продолжал сношать мою жену, ускоряя ритм.
Но Анжела положила руку мне на ягодицы, придержала их, и хрипло говорит: «а мне?». И тут произошло нечто совершенно немыслимое: Анжела легла на спину, а моя миниатюрная кроха выползла из-под меня, пристроилась ей между ног и принялась нежно вылизывать ее гениталии, причем с личика ее не сходило все то же выражение немыслимого блаженства. Глаза у нее были мутные, полуприкрытые...
Я, не помня себя, впился в губы Анжеле, обновляя их вкус — он еще горел у меня на губах, — затем в грудь, в соски, ловя себя на мысли о том, что всю жизнь хотел этого. Анжела застонала, задвигала тазом, а потом хрипло сказала: «пусти его. Мне нужен он. Иди ко мне, иди в меня» — посмотрела мне в глаза и выгнулась всем телом мне навстречу. Жена переместилась к груди Анжелы, впилась в нее, а я с размаху вошел в ее пылающее лоно.
Один, два, три толчка — и я извергнулся в Анжелу, вдавливаясь в ее бедра до синяков. Она стонала, но не кончила, и я после того еще вылизал ей вагину, истекающую ее и моими соками. Тогда она захрипела, и мы с женой держали ее, впившись в нее ртами, исторгая из нее сладкие конвульсии...
Потом я лежал, обессиленный, и наблюдал, как жена и Анжела вновь любят друг друга, растворяются в океане ласк, и завидовал Анжеле — за то, что она одаряет мою жену нежностями, каких та никогда не знала от меня. Скоро я возбудился по-новой, сношал по второму кругу обеих... Наконец мы, насытившиеся, истощенные, заснули в объятиях друг у друга...
Я не буду продолжать в подробностях, потому что не смогу правдиво передать все, что было потом. На следующий день мы хотели уезжать, стыдились друг друга, детей... но в итоге так и не уехали, и в течение следующей недели было еще три любовмых безумства — два с Анжелой, и одно — вчетвером: она привела парня, мальчишку лет 17, и мы менялись партнерами... Я сношал Анжелу, глядя, как мальчишка обрабатывает мою малютку-жену, и разрывался от ревности и наслаждения. До того женщины вдвоем ласкали меня, и это было нечто невыразимое: когда по тебе скользят две пары чутких рук, а потом два языка забираются в ушные раковины, и множество пальцев ласкают член, яички, забираются в задний проход... это невозможно описать словами. Я терял остатки разума, превращался в мокрую растекшуюся улитку, которую можно было намазать на камни.
Мы не могли противиться этому сексуальному наваждению, оно захватило нас целиком, сверху донизу, и когда возникала тишина, требующая слов — мы заполняли ее ласками и сексом. Мы бегали от детей, как бегали когда-то от родителей, и сношались в горах, в траве, среди валунов... Оргии мы тоже проводили вдалеке от лагеря, и я никогда не забуду, как мы шли вчетвером в горы — я, жена, Анжела и парень, — знали, куда и зачем идем, и при этом болтали о пустяках... Анжела терлась по дороге об меня и ласкала мне член, парень лапал мою жену, потом мы менялись и я прижимал к себе свою девочку, стараясь нащупать остатки тепла...
Когда мы были в лагере — набрасывались на детей, пытаясь сжечь угрызнения совести в усиленных нежностях и заботе. Дети, впрочем, не чувствовали себя обделенными — там было так хорошо, так интересно и увлекательно, что они целыми днями бегали сами, забывая о маме с папой. Взрослые подкармливали их, следили за ними — это было хорошей традицией «лисятника»: все дети — общие, чужих не бывает. Мы каждый день ревниво осматривали их, убеждались, что они здоровы и счастливы — и ныряли вновь в пучину любовного безумия.
Я никогда не думал, что у жены проявятся яркие лесбийские наклонности. По-моему, я не мог подарить ей такого наслаждения,
