то-то и то-то по дому, — наконец-то у нее оживилось лицо. — Так, объясняю. — Да, слушаю. — У Вас и так специфический жанр, — учить ей интереснее, ну пусть хоть так занимается мною. — Да. — В нем уже много фантазии и важно, чтобы она вписывалась в правдоподобные декорации, детали должны быть простыми, узнаваемыми. — Да. — Вечером садовнику нечего делать не точто в доме, даже в саду, — она насмешливо смотрит на меня. — Да, я не подумал. — Тогда расскажите суть. То, что Вас саму заводит, тут хоть энергия будет.Ну что я ей расскажу по сути? Я пришел, чтобы Она... — Расстегните три пуговицы на блузке, — вот и закончилось обсуждение. — Есть такое в рассказе? — и наблюдает за моими трясущимися пальцами. — Вы всегда носите темное белье под светлые вещи? — Нет, — сколько раз я представлял себе это! А сейчас чувствую себя деревенщиной. — Почему? Почему сегодня так? — Я знаю, что это неправильно, белье не должно быть видно, просвечивать, — оправдываюсь, стараясь справится с пуговицей. Она подходит и раскрывает блузку на моей груди. — Кто сказал? — я слышу ее дыхание, дышу ее духами вместо воздуха. — Нне знаю. — Мне нравится, особенно, если белье красивое, а у Вас красивое, — играет, она со мной играет. — Спасибо. — Хочется расмотреть поближе... , — она гладит мою грудь. — Да, — сам себя не слышу. — Красивая грудь, чистая свежая кожа... Покажите остальное белье. — Да, — все, что она пожелает, все, что пожелает она. — Показывайте, — она совершенно спокойна. Как же это возбуждает. Я поднимаю юбку и опускаю глаза. Краснею. — Вам хорошо в поясе и чулках. Тяжело найти размер? — словно мы подружки, я даже успокаиваться начинаю. На нее, кажется, вообще не производит впечатления ни мой член, торчащий из стрингов, ни прижатые ими яйца. Словно это в порядке вещей. — Повернитесь, — рано я начал успокаиваться. — Я хочу посмотреть, на что надеты такие красивые стринги. — Спасибо. — Наклонитесь. Еще ниже. — Так? — спина не гнется и стыдно, стыдно. — Я сказала — ниже. Положите руки на ягодицы, раздвиньте их, — да, я хотел, чтобы она меня взяла, но, думал будет, не знаю, изящнее, что ли. — Так? — к возбуждению примешивается досада. — Сильне. Раздвиньте и удерживайте их, да, так хорошо. — Долго удерживать? — как-то все слишком по-деловому. — Подержите, — приказывает она. — Да, — мне почти все равно. — Подержите, пока я свяжу руки у Вас за спиной. — Руки! почему? — вот так ошарашила. Срашно стало, а руки не могу убрать. Все, теперь я ее. — Мне нравится вязать, это будет долго, тщательно, узелок к узелку, — она действительно получает удовольствие от этого. И... я, я тоже. Я хочу, чтобы она возилась со мной. Как будто она меня прямо к себе привязывает. Больно как затягивает. Больно и... хорошо. Еще хочу... — Даааа. — Закрой рот. Хватит, ты уже свое написала, теперь моя редакция. — Да, — ставит меня коленями на стул, к спинке лицом, раздвигает мне ноги. Я лежу грудью на спинке стула. Попка задрана кверху, она сильно надавливает мне на поясницу, прогибая спину. Неудобно. Руки затекли мгновенно. Теперь еще и к стулу привязывает. Что дальше! — У тебя в рассказе была плетка? — у нее в руках уже черная, с длинными хвостами, кожаная. — Да, — я краснею и чувствую это. Не пойму, что сильнее — стыд или желание. Ничего не понимаю. — Какое краснеющее личико, даже под косметикой, хороший макияж, кстати. Готовилась, сучка, — и на каждое слово приходится удар плеткой. Удары обжигают. Я боялся, что будет больнее. Она меняет ритм ударов. Каждый раз я не готов к новому. Вот они становятся реже и резче. Больно! Дух захватывает от боли. Закусил губы и стараюсь не
