волновало и возбуждало. Нет, она никогда не делала этого открыто, на моих глазах, везло только если дверь в родительскую спальню оставалась прикрыта не плотно. Наверно, в ту же пору я стал заглядывать в ... ящики с маминым бельём. То есть тогда оно было просто женским, и в этом состояла его притягательность, а не в том, что оно мамино.
Когда переодевалась мама, я так же видел просто женские части тела, очень интересные мне. Приходя из школы, пока дома ещё никого не было, я доставал трусики, лифчики, колготки и комбинации, по долгу разглядывал их, раскладывал на родительской кровати и воображал, что раздеваю одну из двух нравившихся одноклассниц. Фантазии быстро возбуждали, член набухал и удлинялся, я начинал поглаживать и сжимать его, пока не достигался максимальный размер и головка обильно не покрывалась смазкой.
Потом лёгкая стимуляция сменялась мастурбацией всё более интенсивной. Кончал я в заблаговременно приготовленный платок. Очень часто мои фантазии подогревал журнал мод с моделями разной степени наготы. Чем сексуальнее мне казалась модель, тем больших онанирующих движений она удостаивалась. Максимумом было десять стимуляцией, скромницы удостаивались двух или трёх.
Очень скоро возникло желание онанировать с помощью трусиков, но принадлежность их матери останавливала меня. Я долго стыдился завернуть член в бельё, которое вечером наденет мама, однако возбуждение скоро одержало верх. Стараясь быть осторожным, чтобы сильно не помять проглаженную ткань-хб и не оставлять пятен смазки, обматывал их вокруг ствола члена и начинал мастурбировать.
Когда развязка бывала близка, я освобождался от трусов, дабы не запачкать спермой, бежал в ванную и кончал уже там, ну или использовал платок. После того как возбуждение спадало, угрызения совести обрушивались потоком, складывая обратно бельё в ящики, я клятвенно уверял себя больше не притрагиваться к нему. Где-то через недели две пришло понимание, что бороться с мастурбацией с помощью маминого белья бессмысленно, и совесть хоть и качала головой, но уже молча.
Собственно, был период из трех недель полного воздержания. В старом толковом словаре обнаружилась выдержка, что онанизм есть противоестественное удовлетворение полового желания. Я и прежде ругал себя за это постыдное занятие, теперь же слово «Противоестественное» привело в такой ужас, что воздержание продлилось сроком, указанным выше. Благо дольше противиться природе я не смог, и продолжил упражнять своего дружка.
Картинки и фантазии всего лишь тени, они не шли ни в какое сравнение с видом живого женского тела. И так как в памяти были лишь виды с мамой, то очень скоро они стали проскальзывать в воображении во время сексуальных игр наедине с собой. Вначале это напугало, я отдавал себе отчёт о несовместимости сексуальных переживаний и образа родителей.
Однако волнительных воспоминаний мамы, уснувшей в неплотно запахнутом халате, присевшей и на миг открывшей моему взгляду ноги глубоко выше колен, наклонившейся за столом, когда в декольте видна её грудь без лифа, и главное мамы переодевающейся становилось больше с каждым днём и они всё настойчивей врывались в эротические грёзы.
Самым не приятным в этом было то, что воспоминания возбуждали сильней фантазий, и следовательно вытесняли их. Всё чаще вместо фантазирования, я стал вспоминать мамины ноги, спину, блеснувшую белизну трусов. И конечно, однажды стал при этом поглаживать член. Я ещё не сознавался себе в том, что член сейчас встал на маму, уверял себя, что это просто абстрактный образ. Прошло ещё несколько времени мучительной беготни от правды, прежде, чем ужасное свершилось.
В один, не знаю уж счастливый или роковой день, я признал что ни кто так сильно не возбуждает меня как родная мама. Признался что хочу прижаться к ней всем существом, почувствовать упругость её тела, жадно ласкать
