Кольке договорить, Гоблин Никандрович смотрит на Кольку явно неодобрительно; голос Гоблина звучит подчеркнуто сухо, но Колька по-прежнему то ли всего этого не замечает, то ли неудовольствию Гоблина не придаёт должного значения.
— Ну, этот — на митинге... помните? Когда мы бастовали против голубых, поп этот говорил...
— Николай! Не поп, а отец Амброзий, — снова перебивая Кольку, строго поправляет Гоблин Никандрович. — И он помогает нам — помогает нашему движению.... ..
— Вот! — перебивая Гоблина, с несвойственной ему живостью отзывается — восклицает — Колька. — Я же про это... про это я говорю — про наше движение... на словах мы — боремся, а сами... а сами мы — как они! Ну, то есть, как голубые... вот я про что говорю — про что вас спрашиваю!
Колька молод, даже юн — прагматично лицемерить он ещё не умеет, и потому ему, Кольке, действительно интересно, как всё это совмещается-объясняется в голове Гоблина Никандровича, — сидя в кресле, Колька смотрит на Гоблина без подвоха, без какой-либо иронии — смотрит открыто, и во взгляде Колькином выражается одно лишь любопытство... любопытство, и ничего более.
Собственно, такой — или какой-то другой, но в этом же роде — вопрос Гоблин Никандрович, с видимым удовольствием систематически трахающий Кольку, от Кольки ожидал... ведь в самом деле: получалась вопиющая нестыковка между хлёсткими, бескомпромиссно звучащими словами-лозунгами, которые он, Гоблин Никандрович, публично провозглашал-говорил, делая это в присутствии того же Кольки, и теми сладостными, регулярно совершаемыми совокуплениями, которым он, зазывая Кольку в гости, с Колькой тайно предавался... нестыковка была явная, даже вопиющая! И нестыковку эту теперь нужно было Кольке объяснять, — Колька, только что оттраханный в зад, ждёт от него, от Гоблина, ответа... и хотя такой — или примерно такой — вопрос Гоблин Никандрович от Кольки ожидал, всё равно вопрос этот застал Гоблина врасплох, — глядя на Кольку, спокойно сидящего напротив, Гоблин Никандрович, активист движения «За моральное возрождение», лихорадочно думает — соображает, как ему, Кольке, ответить, и не просто ответить, а ответить так, чтоб и овцы были целы, и волки — сыты... вот ведь проблема! Озадачил Колька...
Они сидят друг против друга — два публичных борца с голубыми, два гомофоба, втайне предающиеся «богомерзким актам», и в комнате, где они сидят — где старший с успехом, с молодым упоением регулярно трахает младшего — неуловимо сгущаются сумерки... «много таких вещей, которые умножают суету: что же для человека лучше?» — вопрошал мудрый Екклесиаст, — они, Гоблин Никандрович и Колька, сидят друг против друга, не зажигая света, и — за плечами одного десятилетия прожитой жизни, а в глазах другого застыл вопрос... Когда всё это случилось впервые — когда Колька, без лишних слов сняв с себя штаны, впервые подставил Гоблину зад и Гоблин, ошалевший от внезапно свалившегося на него счастья, с небывалым наслаждением отодрал Кольку в очко, точно так же сгущались в сумерки; было воскресенье, и до обеда они в числе прочих «здоровых сил» принимали участие в акции, направленной «против голубизации нашей жизни», или, как только что сказал Колька, «бастовали против голубых», а после обеда... после обеда всё это случилось, и — когда Гоблин, проводив трахнутого Кольку, закрыл за ним дверь, он, активист движения «За моральное возрождение», вгорячах было решил, что, невольно поддавшись чувствам и таким образом потеряв всякий контроль, он совершил — опрометчиво совершил! — непоправимое... секс был тот же — молодой, упоительно сладостный, как и сорок лет назад, когда Гоблин, будучи младшим сержантом, трахал «товарища младшего лейтенанта», но теперь у Гоблина была р е п у т а ц и я, и эта репутация — репутация борца с
