другая повесть, и совсем другой сюжет:
не в оргазме наслажденье, а в горячем взгляде глаз,
в их ответном притяженье — вот где подлинный экстаз
для того, кто любит!... Саня о Валерке думал, — тот
шел, под ноги себе глядя, и при этом думал, что
если Саня вдруг захочет его в шутку приобнять,
то предательски подскочит член... и надо избегать
таких шуток, чтобы Саня не подумал про него,
что он хочет... они парни, и... позорно это... Но,
как Валерка ни боялся, то и дело сам себе
он, Валерка, признавался, что он грезит о руке,
обнимающей... и — жарко опускающейся вниз...
и стучало сердце сладко, и невидимая мысль
наполняла жаром тело: если Саня... если так...
что тогда он должен делать? вырываться? ведь долбак
вмиг поднимется, и Саня... он увидит — и поймёт...
разве, блин, это нормально, если колом член встаёт
не на бабу?... сразу вывод Саня сделает, что он...
что так может только пидор реагировать... потом
скажет Саня, что не нужно ему ёбнутых друзей, —
невозможной станет дружба, о которой столько дней
он мечтал и думал страстно... но не думать он не мог,
и от мыслей этих в яйцах и под ними — между ног —
болью сладостной ломило, сердце ёкало в груди, —
шел Валерка, и томила неизвестность впереди...
Ведь возможно, что не будет его Саня обнимать,
потому что был Ублюдов, и теперь уже — как знать! —
замкомвзвода будет суше и шутить не станет так,
как до Васьки... и не нужно! Приподнявшийся долбак
у Валерки опустился — стала меньше ломота...
Надо будет подрочиться, — он подумал, — и тогда
напряжение исчезнет... а то будет, длин, скандал,
потому что Саня... если... — у Валерки снова встал,
и — в карман засунув руку, он долбак поправил, чтоб
не вздымал он шишкой брюки, и — невидимый озноб,
пробежав между ногами, сладко в дырочке кольнул...
хорошо, не знает Саня, — про себя пацан вздохнул...
До обеда выносил он из каптёрки всякий хлам.
Саня с прапором чертили — обмозговывали — план
предстоящей «стройки века», и, довольный, старшина
был в каптёрке до обеда, — два влюблённых пацана,
словно тайно соревнуясь, друг на друга за полдня
даже мельком не взглянули, а не то чтобы... хотя
Саня был вполне доволен, что пацан любимый здесь,
и ему было спокойно, — даже в малом что-то есть
ублажающее душу, когда любишь не шутя...
был Валерка самым лучшим... самым лучшим из ребят!
«Вроде всё обговорили... — старший прапорщик Бобёр
почесал седой затылок. — Да, ещё! Освобождён
от нарядов твой помощник. Сделал я, как ты просил.
И тебя, понятно, тоже командир освободил
от нарядов... ибо дело архиважное! Чтоб здесь...
чтобы всё у вас кипело!» Улыбнулся Саня: «Есть!»
У Валерки билось сердце: значит, Саня... он просил,
чтобы вместе... чтобы вместе они были! — и в груди
колотилось сердце, словно сердцу тесно было там...
Упоительно — бездонно! — голубели небеса,
как распахнутые двери... разве можно это скрыть?!
Две... а может, три недели ему рядом с Саней быть,
и при этом... разве можно притворяться долго так?..
Выдаст он себя... о боже, выдаст он себя! — и как
на него посмотрит Саша, когда всё это всплывёт?
Что подумает? Что скажет? Ненормальным обзовёт?
Посмеётся? Пожалеет? Не захочет говорить?
Отвернётся — не поверит, что такое может быть,
чтобы подлинные чувства парень к парню ощущал?..
Как початок кукурузный, у Валерки снова встал...
Сердце билось... Если б Саша в своём сердце ощутил
то же самое... и так же... если б... если б полюбил
замкомвзвода его тоже... и тогда б... тогда бы — что?
Отодрал? Отмужеложил... как Ублюдов?! Всё не то!
Потому что он не Васька, чтобы с ним, с Валеркой, так...
Между тем, гудели яйца, и в штанах стоял долбак,
как початок кукурузный, — сероглазый салабон
горячо и безыскусно в
